ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 22.04.2025
Просмотров: 280
Скачиваний: 0
Аминь.
P.S Это была часть первая.
Возврат к Ницше. Несколько дней спустя.
Часть вторая.
«Книга для свободных умов».
Освободите руки, ибо они жаждут пера, освободите душу, ибо она желает воспарить, освободите мозг, ибо мысли подобны скоростным машинам, не терпят препятствий и коротких путей. Пусть падут оковы, мои мысли стремятся к цели, моя цель свобода. Долой предрассудки, долой насажанные рамки, долой горечь скудомыслия! Преобразимся, раскроем ум наш, и, возвращаясь на грешную землю, мы увидим прекрасные сады, там, где раньше мы видели свалки отходов и выжженную землю. «Свободный ум» - болезнь для «здоровых», новый виток существования для «больных». Больные, здоровые, все это теряет свой первозданный вид, если для человека (мы рассматриваем именно человека, так как сами являемся этим созданием и для нас лучше понять сущность самоё, чем сущность далекого от нас типа) болезнь - это благо, а здоровье – мучения.
«…Еще шаг далее в выздоровлении — и свободный ум снова приближается к жизни, правда медленно, почти против воли, почти с недоверием. Вокруг него снова становится теплее, как бы желтее; чувство и сочувствие получают глубину, теплые ветры всякого рода обвевают его. Он чувствует себя так, как будто теперь у него впервые открылись глаза для близкого. В изумлении он останавливается: где же он был доселе? Эти близкие и ближайшие вещи — какими преображенными кажутся они ему теперь! Какую пушистость, какой волшебный вид они приобрели с тех пор! Благодарный, он оглядывается назад, — благодарный своим странствиям, своей твердости и самоотчуждению, своей дальнозоркости и своим птичьим полетам в холодные высоты. Как хорошо, что он не оставался, подобно изнеженному - темному празднолюбцу, всегда «дома», «у себя»! Он был вне себя — в этом нет сомнения. Теперь лишь видит он самого себя, — и какие неожиданности он тут встречает! Какие неизведанные содрогания! Какое счастье даже в усталости, в старой болезни и ее возвратных припадках у выздоравливающего! Как приятно ему спокойно страдать, прясть нить терпения, лежать на солнце! Кто умеет, подобно ему, находить счастье зимой, наслаждаться солнечными пятнами на стене! Эти наполовину возвращенные к жизни выздоравливающие, эти ящерицы — самые благодарные животные в мире: некоторые среди них не пропускают ни одного дня без маленькой хвалебной песни. Серьезно говоря, самое основательное лечение всякого пессимизма (как известно, неизлечимого недуга старых идеалистов и лгунов) — это заболеть на манер таких свободных умов, долго оставаться больным и затем еще медленнее возвращаться к здоровью — я хочу сказать — становиться «здоровее». Мудрость, глубокая жизненная мудрость содержится в том, чтобы долгое время прописывать себе даже само здоровье в небольших дозах….»
Кто поймет, тот испытывал подобное «лечение», кто не поймет, тот не поймет и дальнейшее. Кажется, что это все просто размышления, идеалистическое приближение бытия, но это лишь внешнее содержание, внутреннее же – понимание себя, как центральное иррациональное зерно мира, мира, который мы создаем ежесекундно нашим мысленным восприятием. Два индивидуума на расстоянии двух миллиметров друг от друга могут находиться в совершенно различных мирах, влияющих, конечно же, друг на друга, но настолько разных, что при одинаковых граничных условиях у этих индивидуумов будет совершенно различное восприятие мира. А ведь именно на восприятии основывается наше представление об окружающем. Тем более будет различие, если один будет обычным человеком, назовем его «здоровым» (обычный человек, живущий «по прямой») и человек с возможностью выходить в пространство со «свободным умом».
«…И в эту пору, среди внезапных проблесков еще необузданного, еще изменчивого здоровья, свободному, все более освобождающемуся уму начинает наконец уясняться та загадка великого разрыва, которая доселе в темном, таинственном и почти неприкосновенном виде лежала в его памяти. Если он долго почти не решался спрашивать: «Отчего я так удалился от всех? Отчего я так одинок? Отчего я отрекся от всего, что почитаю, — отрекся даже от самого почитания? Откуда эта жестокость, эта подозрительность, эта ненависть к собственным добродетелям?» — то теперь он осмеливается громко спрашивать об этом и уже слышит нечто подобное ответу: «Ты должен был стать господином над собой, господином и над собственными добродетелями. Прежде они были твоими господами; но они могут быть только твоими орудиями наряду с другими орудиями. Ты должен был приобрести власть над своими «за» и «против» и научиться выдвигать и снова прятать их, смотря по твоей высшей цели. Ты должен был научиться понимать начало перспективы во всякой оценке — отклонение, искажение и кажущуюся телеологию горизонтов и все, что относится к перспективе, и даже частицу глупости в отношении к противоположным ценностям, и весь интеллектуальный ущерб, которым приходится расплачиваться за каждое «за» и каждое «против». Ты должен был научиться понимать необходимую несправедливость в каждом «за» и «против», несправедливость, неотрешимую от жизни, обусловленность самой жизни началом перспективы и его несправедливостью. Ты должен был прежде всего воочию видеть, где несправедливости больше всего: именно там, где жизнь развита меньше, мельче, беднее всего, где она всего более первобытна и все же вынуждена считать себя целью и мерой вещей и в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно подрывать и расшатывать все высшее, более великое и богатое, — ты должен был воочию увидеть проблему иерархии и как сила, и право, и широта перспективы одновременно растут вверх. Ты должен был...» — довольно, свободный ум знает отныне, какому «ты должен» он повиновался, и знает также, на что он теперь способен и что ему теперь — позволено...»
Увидеть Гордиев узел, после его разрубления, в первозданном виде, пощупать, найти его былые изъяны, вот то, что открывает нам мир, при взгляде на него «свободным умом», свободным он подгорелой корки мира, которая закрывает от нас все свои ответы на поставленные им же вопросы. И мы можем видеть все переливы сущности мира, который дан нам, мы видим марлевую повязку на глазах мира, что держит на весах наше существование. Марлевую повязку в один слой. Правосудие несправедливости.
«Такого рода ответ дает себе свободный ум в отношении загадки разрыва и кончает тем, что, обобщая свой случай, он объясняет себе пережитое. «Что случилось со мной, — говорит он себе, — то должно случиться со всяким, в ком воплощается и «хочет явиться на свет» задача. Тайная сила и необходимость этой задачи будет властвовать над его судьбой и ее частными событиями, подобно неосознанной беременности, — задолго до того, как он уяснит самое эту задачу и узнает ее имя. Наше назначение распоряжается нами, даже когда мы еще не знаем его; будущее управляет нашим сегодняшним днем. Допустив, что именно проблему иерархии мы, свободные умы, можем назвать нашей проблемой, лишь теперь, в полдень нашей жизни, мы понимаем, в каких подготовлениях, обходных путях, испытаниях, искушениях, переодеваниях нуждалась эта проблема, прежде чем она могла встать перед нами, и что мы сначала должны были испытать душой и телом самые разнообразные и противоречивые бедствия и радости в качестве искателей приключений и путешественников вокруг того внутреннего мира, который зовется «человеком», в качестве измерителей каждого «выше», каждого «сверх иного», которое тоже зовется «человеком», — проникая повсюду почти без страха, не пренебрегая ничем, не теряя ничего, пробуя все, очищая и как бы отсеивая все случайное, — пока мы, свободные умы, не можем наконец сказать: «Здесь лежит новая проблема! Здесь длинная лестница, на ступенях которой мы сами сидели и по которой мы поднимались, — какими мы некогда сами были. Здесь есть высота и глубина, есть мир под нами, есть огромный длинный порядок и иерархия, которую мы видим; здесь — наша проблема!»
Ничего более сказать не могу. Все уже сказано, повторять уже трижды написанное не имеет смысла. Несмотря на далекость во временной, психоисторической областях пространства этого текста (а значит и человека его создавшего, его мыслей), я ощущаю примерно тоже и более того, неожиданно для себя выбрав путь знакомства с философией Ницше, я вдруг осознал, то, что…. Что то, что я прятал в глубине души, на листочках в линейку и клеточку на дне шкафа, то что вызывало бурю противоречивых чувств, что в нашем мире зовется безумием, отклонением от нормы – уже написано. Читая «Книгу для свободных умов» я понял, что случилось, что-то невероятное, что-то фантастическое. Я читал свою книгу, ненаписанную книгу. Конечно, у меня оно более примитивное, филологически не подкованное, но, несмотря на это, настолько похожее, что заставило меня психологически напрячься, чтобы остаться в «здравом уме». Остаться в себе и не в себе одновременно, ведь встреча с таким чудом может сильно нарушить дальнейшую деятельность, дальнейшее познавание мира, методом пришивания его иголкой-ручкой к листу бумаги, как к своей плоскости. Трудно описать те чувства, что возникли во мне в тот момент, трудно описать не потому, что не хватает слов в словарном запасе, а потому, что слово - очень грубое средство описания душевных волнений, описывая словами состояния души, мы даем очень грубую оценку, все равно, что сантиметровой линейкой измеряем мельчайшие детали. Душу можно описать только между строк, да и то, только для тех, кто способен на это чтение.
В Германии это произведение (книга) (грубо сказано, а если сказать «философия», то выражение будет не верным) читалось небрежнее всего. Хотя Ницше подчеркивает, что это «немецкая книга», что она «не лишена какой-то музыки и звуков флейты, с помощью коих можно склонить к вниманию даже тугие уши иностранцев». Однако оказалось, что о на туга для самих же немцев, не потому что у них «тугие уши», а потому что: ««Она требует слишком многого, — отвечали мне, — она обращается к людям, не угнетенным грубыми обязанностями, она ищет тонких и избалованных ощущений, она нуждается в избытке времени, в избытке светлого неба и сердца, в избытке otium (досуг) в самом дерзком смысле; но всех этих хороших вещей мы, нынешние немцы, не имеем, а следовательно, не можем и давать»». Видимо не поняли они, что это не нужно, это не является необходимыми условиями понимания данной философии. Где уж у нас свободное время, досуг, избыток времени… Мы несемся, как электроны под воздействием внешних сил, не можем остановиться. Все хватаем кусками и не смотря на это многие могут понять это. Но это сейчас. А раз так, значит что-то изменилось в нашем мире, в вашем, в общем. Что-то стало другим и пройдет еще много времени, прежде чем это «что-то» станет рациональным зерном и ляжет на свое место в амбаре жизни.
Столько написано, столько различных философских суждений об одном и том же мире, поистине огромное число, столько философских конфессий создано, все для описания нашего бескрайнего мира, а возможно и множества миров. И возможно книг было бы гораздо больше или просто не все соблюдают, то, о чем говорит поговорка, а как известно (как любая пословица-поговорка) имеет протестированный смысл: «можно остаться философом только благодаря тому, что — молчишь.»… Парадокс.
Это все была прелюдия. Описание состояния «свободного ума». А теперь перейдем, собственно, к самой книге. Описание всего с новой точки зрения или, точнее, вне точки зрения (за ней, перед ней, вместо нее).
«Химия понятий и чувств. Философские проблемы принимают теперь опять почти во всех областях ту же форму, какую они имели две тысячи лет назад: как может что-либо возникнуть из своей противоположности, например разумное из неразумного, ощущающее из мертвого, логика из нелогического, бескорыстное созерцание из вожделеющего хотения, жизнь для других из эгоизма, истина из заблуждений? Метафизическая философия одолевала доселе эту трудность тем, что отрицала возникновение одного из другого и в отношении более высоко ценимых вещей принимала чудесное происхождение непосредственно из ядра и существа «вещи в себе». Напротив, историческая философия, которую вообще нельзя уже мыслить отдельно от естествознания и которая есть самый новый из всех философских методов, установила в отдельных случаях (и, вероятно, к такому результату она придет во всех случаях),. что это вообще не противоположности — разве только в обычном преувеличении популярного или метафизического понимания — и что в основе этого противопоставления лежит заблуждение разума; согласно ее объяснению, не существует, строго говоря, ни неэгоистического поведения, ни совершенно бескорыстного созерцания: то и другое суть лишь утончения, в которых основной элемент кажется почти испарившимся, так что лишь самое тонкое наблюдение может обнаружить его присутствие. — В чем мы нуждаемся и что лишь при современном уровне отдельных наук может быть нам дано — есть химия моральных, религиозных, эстетических представлений и чувств, равно как всех душевных движений, которые мы испытываем в крупных и мелких отношениях культурной и общественной жизни и даже в одиночестве; а что, если эта химия закончилась бы выводом, что и в этой области самые роскошные краски добыты из низменного, презираемого материала? Многие ли будут иметь охоту подчиниться таким исследованиям? Человечество любит заглушать в своем сознании вопросы о происхождении и началах; и не нужно ли почти лишиться человеческого облика, чтобы почувствовать в себе противоположное влечение?»