Файл: ИСКАТЕЛИ ГРАНИН.doc

Новиков поспешно закончил телефонный разговор и, повесив трубку, весело

потер руки:

-- Ай да мы! Колоссально! Майя Константиновна, вы должны выделить энную

сумму на банкет.

Пека помчался в мастерскую сообщить новость. Из смежной комнаты, где

верещала дрель, подошли еще двое сотрудников.

-- Майя Константиновна, тут к вам товарищ, -- сказал Саша Заславский.

Его перебили:

- Как там было, расскажите.

- Ну что, Кривицкий, -- торжествовал Новиков. -- Вот вам!

- Слава, -- философски вздохнул Кривицкий. -- Слава -- это не солнце, а

всего лишь тень.

Майя Константиновна строго обернулась к нему, но встретилась глазами с

Лобановым и сказала:

-- Пожалуйста, простите. Я вас слушаю. -- Она села за свой стол. -- Там

такие страсти разгорелись... Теплотехники заявили... Ах, да, простите, --

спохватилась она и снова, улыбаясь, повернулась к сотрудникам: -- Сейчас я

все расскажу, только вот отпущу товарища.

Все посмотрели на Лобанова нетерпеливо и раздосадованно.

- Нет, вы пожалуйста, я подожду, -- сказал он.

- Ничего, ничего! Итак, что у вас?

- У меня к вам направление из отдела кадров, -- почему-то смущенно

сказал Лобанов.

Кривицкий посмотрел на него с особым вниманием.

Лобанов порылся в карманах и, насупясь, явно недовольный тем, что

кругом стоят люди, протянул направление Майе Константиновне.

Эти несколько строчек Майя Константиновна читала долго. Постепенно

улыбка уходила с ее лица, губы твердо сжимались.

Ощущение какой-то тревоги охватило всех. Стало тихо, только из соседней

комнаты доносился пронзительный вопль дрели.

-- Знакомьтесь, товарищи, -- медленно, ровным, без всякого выражения

голосом сказала Майя Константиновна. -- Новый начальник лаборатории --

товарищ Лобанов... -- она заглянула в бумажку, -- Андрей Николаевич.

Кто-то удивленно и недоверчиво хмыкнул, кто-то протянул "н-н-да-а",

кто- то торопливо закурил. Затем наступило долгое, неприятное молчание.

- Пека, -- сказала Майя Константиновна, -- пойди скажи там, чтобы

выключили дрель.

- Майя Константиновна, как же так? А вы... -- сбивчиво начал Новиков и

покраснел, поняв свою бестактность.

Майя Константиновна с трудом улыбнулась:

-- Вы же знаете, я временно исполняла обязанности.

Да, они знали, что Устинова -- молодой инженер и что на место

начальника подыскивали солидного товарища, но эти разговоры шли так долго,

что их перестали принимать всерьез. Устинова работала второй год, и никому в

голову не приходило...

-- Когда разрешите сдать вам дела? -- тем же ровным голосом спросила

она вставая.

Лобанов растерянно оглядел неподвижные лица.

- Я полагал... за вами практически остается руководство. Я пока

присмотрюсь...

- Нет уж. -- Устинова переложила бумаги на столе, отодвинула

направление. -- Нет уж, разрешите сдать вам дела завтра.

По мере того как неприязненная решимость Устиновой возрастала, Лобанов

словно избавлялся от смущения.

Он медленно поднялся; от краски, недавно заливавшей лицо, только на

скулах остался легкий румянец.

- Ну что ж, завтра так завтра. -- Секунду-другую они смотрели друг на

друга в упор с гордостью несправедливо обиженных людей.

- До свидания, товарищи, -- сказал Лобанов.

- До свидания, -- ровно прозвучал одинокий голос Майи Константиновны.

Покинув лабораторию, Лобанов поднялся на второй этаж и пошел по одному

из длинных коридоров, тянувшихся вдоль огромного здания Управления

энергосистемы.

Отечественная война основательно разрушила энергохозяйство города.

Никто, даже сами энергетики, не представляли себе, что за каких-нибудь три-

четыре года удастся восстановить разбитые котлы, поднять мачты линий

передач, исправить подъездные пути, поставить турбины. Подземная кабельная

сеть была перебита в тысячах мест снарядами и авиабомбами. Подстанции стояли

демонтированные -- пустые кирпичные коробки.

Крупнейшие заводы маялись на голодном пайке электроэнергии. В часы пик

диспетчер отключал часть предприятий. На каждого жителя полагался свой

лимит, энергию получали, как хлеб, по карточкам. Министр лично распределял

каждый километр кабеля.

Теперь все это отходило в прошлое. Наиболее мощные станции --

Комсомольская, Октябрьская, Лесная, Приозерная -- были восстановлены и

приняли полную нагрузку. Энергию распределяли еще бережливо, но голод

кончился.

Лобанов проходил мимо бесчисленного строя дверей, воссоздавая по

надписям масштаб этого огромного учреждения. Из царства теплосети,

снабжающей город теплом в бережно изолированных трубах, по которым текли в

дома горячая вода и пар, он попал в царство высоковольтных линий. Чтобы

многомиллионный город-труженик мог жить, двигаться, работать, -- днем и

ночью, не умолкая, гудело пламя в топках, шли эшелоны с торфом, углем, по

трубам котлов мчался раскаленный пар. На далеких реках билась вода в лопасти

турбин. За сотни километров несли ее силу линии передач. Эта незримая сила

текла в город со всех сторон, входила в каждый дом, вспыхивала ярким светом

лампочек, звучала музыкой в репродукторах. Она оживала голубым лучом в

темных залах кинотеатров, вертела станки, двигала трамваи. К ней привыкли,

ее не замечали, как не замечает здоровый человек биения своего сердца.

Тысячи и тысячи людей участвовали в создании этой силы, распределяли ее,

учитывали, следили за ее расходованием и бесперебойным действием.

Здесь, в Управлении, находился мозг всех станций, сетей, строительств,

ремонтных заводов -- всего сложного, гигантского хозяйства системы.

Сюда приезжали директора предприятий договориться о подключении нового

цеха, нового дома. Домашние хозяйки хлопотали о своих счетчиках. Управхозы

приходили с жалобами на плохое напряжение.

Из полураскрытых дверей доносился ровный, неумолчный шум сотен голосов,

стук пишущих машинок, трезвон телефонов. Впереди по коридору шли две

девушки, до Андрея долетел обрывок их разговора:

- ...В антракте он меня спрашивает, не помогу ли я им с

трансформаторным маслом.

- Вот жук, ради этого пригласил?

- Конечно. Я повернулась и ушла.

- Совсем?

- Как бы не так. Забралась на галерку и досмотрела.

- И куда им столько масла?

- Шутишь -- тысяча трансформаторов.

Андрей вдруг представил себе, сколько цистерн масла поглощают аппараты

станции. Но тотчас его внимание отвлек очкастый мужчина с толстым портфелем

под мышкой. Он громко кричал своему собеседнику:

В этом районе ни одного магазина! Мы оборудовали его холодильниками. У

нас вентиляция!

- Товарищ абонент, в этом районе еще мощности нет, -- уныло повторял

его собеседник. -- Подождите год.

- Смешно. Год! Смешно.

Разговор происходил у двери с надписью "Отдел приключений". Андрей

понимал истинный смысл этих слов, но, посмотрев на унылого сотрудника этого

отдела, улыбнулся. А жаль, что действительно не существует на свете такой

отдел увлекательных, волнующих приключений!

И вдруг эта смешная надпись как-то по-новому осветила и его приход в

лабораторию, и путешествие по зданию Управления. Да, и в его жизни началась

пора неожиданных, удивительных событий. Начиналась, впрочем, не очень-то

удачно, встретили его неприветливо... Того ли он ждал?.. А впрочем, ничего

страшного не произошло. Посмотрим, как они будут выглядеть, когда дойдет до

дела. Толком в осциллографе разобраться не умеют...

Он шел по высоким сводчатым коридорам, поднимался по лестницам, минуя

какие-то залы и застекленные галереи, чувствуя себя уже не гуляющим

наблюдателем, а разведчиком. Каждый шаг открывал новое, каждый встречный мог

оказаться соратником или противником.

...Вот наконец и технический отдел. Ну что ж, зайдем представиться.

Глава вторая

Сумерки затянули углы опустевшей комнаты. Утих шум в коридорах, смолкли

телефоны, а они все еще сидели и никак не могли наговориться, наглядеться

друг на друга.

- Так вот какой ты стал, Витька!

- Какой?

- Растолстел, солидный.

- А ты все растешь, вымахал с высоковольтную мачту. И чего тебя вверх

тянет, Андрюха?

Они не виделись после окончания института. В студенческие годы были

друзьями, хотя часто ссорились, а под конец, на пятом курсе, и вовсе

разошлись. Тогда им казалось, что навсегда. Андрей Лобанов собирался

остаться в аспирантуре. Виктор Потапенко ушел на производство.

Никто не понимал, почему профессор Одинцов предложил остаться в

аспирантуре Андрею Лобанову. Лучшим студентом в группе считался Виктор. На

защите главный инженер одной из электростанций сказал:

-- Дипломный проект Потапенко -- не ученическая работа. Наша станция

получила инженерное решение одного из насущных вопросов.

Весь факультет тогда гордился Виктором. Недаром преподаватели

единодушно отмечали его способности. Учеба давалась ему легко, не в пример

Андрею. У Андрея было несколько любимых предметов, но и в них его

интересовало только противоречивое, неясное. Когда лектор говорил: "Тут,

товарищи, существует несколько мнений, явление это мало исследовано", Андрей

усаживался за книги или оставался по вечерам в лаборатории. Неизвестное

вызывало в нем бурный протест и нестерпимое любопытство. Большей частью его

постигали неудачи. Неясное окончательно запутывалось, и, даже получив

какие-нибудь результаты, он не мог объяснить их.

-- А помнишь твое открытие с дугой? -- спросил Виктор, и они

захохотали.

Это случилось после того, как профессор Одинцов бросил неосторожную

фразу: "Электрическая дуга -- самый яркий источник света и самое темное до

сих пор место в теории газового разряда".

Андрей счел своим долгом немедленно заняться дугой. Слепящее

электрическое пламя гудело в его руках. Он растягивал его, дул на него,

помещал в магнитном поле. Через несколько дней у него начали слезиться

глаза, но он продолжал опыты. Однажды, устроив дугу между ртутью и углем, он

обнаружил, что ртуть в ванночке забурлила и поднялась фиолетовым конусом

навстречу углю. Он переменил полюса -- под острием угля на ртути возникла

воронка. Что бы это значило? Он пошел в библиотеку, перелистал капитальный

труд по электрической дуге. О подобном явлении не говорилось ни слова. Тогда

он понял, что открыл нечто новое и важное. Почему важное, он еще не знал.

Может быть, на этом принципе можно построить двигатель? Или насос? Ему

некогда было сейчас раздумывать о таких мелочах. Он снова помчался в

лабораторию, включил рубильник. Он видел то, чего никто никогда еще не

видел. Ух, какое это было восхитительное чувство!