ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 09.01.2026
Просмотров: 2839
Скачиваний: 0
волнуется, ожидая от нас, юнцов, приговора колесу. Перед ним стояли два
антипода: конструктор и аналитик, фантазия и расчет, восторженность и
скептицизм, ваш покорный слуга и Сергей Ганьшин.
- А что? Здорово! - воскликнул я.
Даю вам слово, колесо меня сразу покорило. Я зажигаюсь мгновенно.
Воображение уже рисовало, где поставить двигатель, как расположить
передаточные механизмы, как перенести пониже центр тяжести посредством
пассивного заднего катка. Я уже мысленно видел этот необыкновенный
вездеход, уже слышал его лязг, ощущал, как под ним содрогается земля.
Подрайский расцвел, услышав мой возглас.
- Имейте в виду, - продолжал он, - такое колесо сможет преодолевать и
реки до пяти метров глубиной.
- Почему только до пяти? - проговорил я. - Ведь ему можно дать запас
плавучести. Сделать его полым. А по краю расположить лопасти. Тогда у нас
будет амфибия.
- Амфибия?
Подрайский столь радостно подхватил мои слова, что я мог бы тут же
потребовать с него десять процентов за идею.
- Конечно, амфибия!
Мне уже виделся вездеход на плаву. Тяжелый задний каток, повисая в
воде под герметически закрытыми корпусами двух огромнейших колес,
обеспечивал бы устойчивость всего сооружения. Никакая волна не смогла бы
его опрокинуть. Дав волю фантазии, я все это тут же преподнес Подрайскому.
- Так, так... - поощрительно повторял Подрайский. - На таких амфибиях
мы, следовательно, сумеем форсировать даже Вислу.
- Вислу? А почему не Дарданеллы?! - вскричал я. - Такие амфибии
пройдут за одну ночь Черное море, выйдут на турецкий берег и захватят
Дарданеллы с суши.
Насколько я понимаю, в этот момент Бархатный Кот окончательно стал
приверженцем амфибии. Он вдруг подскочил ко мне, схватил меня за руку и
едва слышно прошипел:
- Не кричите же об этом! Тссс... Ради бога, тссс...
Разумеется, я поклялся молчать.
- Окрестим ее дельфином! - продолжал я. - Или моржом... Ганьшин, как
ты думаешь?
- По-моему, лучше всего уткой, - хладнокровно ответил мой язвительный
друг. - Позволительно, например, спросить: где вы достанете мотор для
такой амфибии?
В самом деле, мотор? Ведь можно придумать колесо и в сто метров
диаметром, но чем, каким мотором его сдвинешь? Для такого грандиознейшего
сооружения, как наша амфибия, нужен был очень сильный по тому времени и
вместе с тем легкий мотор.
- Мотор есть!.. - сказал Подрайский.
- Откуда? Какой?
Жестом фокусника Подрайский вытащил из кармана телеграмму.
- Алексей Николаевич, будьте добры, прочтите вслух.
Я огласил телеграмму. В ней сообщалось, что четыре американских
мотора "Гермес" мощностью по двести пятьдесят лошадиных сил прибыли во
Владивосток и отправлены пассажирской скоростью в Москву.
- Это те самые моторы? - спросил я. - Для аэроплана "Лад-1"?
- Так точно, - ответил Подрайский. - Можете передать Михаилу
Михайловичу: пусть прямо с вокзала забирает два мотора... А остальные...
На амфибию поставим тоже мотор "Гермес".
Победоносно посмотрев на нас, Подрайский распорядился:
- Завтра же начинайте проектировать. - И добавил менее определенно: -
О дивидендах договоримся.
13
Через некоторое время мы вышли от Подрайского. У меня горели уши. Они
всегда загораются, когда загораюсь я.
Черт возьми, такой машины еще не знала история! С мальчишеских лет я
мечтал стать создателем, конструктором небывалых вещей, мечтал о великих
делах, которые я совершу, которыми прославлю Россию. Вот оно, это
небывалое дело!
Меня охватило вдохновение. Думая об амфибии, о самодвижущейся
диковинной машине с десятиметровыми колесами, какие еще не ходили по
земле, я видел неимоверное количество чисто конструкторских трудностей. Но
тут же, на ходу, в воображении возникали решения, захватывающе остроумные,
адски интересные, как всегда кажется в такие моменты.
- Изумительно! - воскликнул я, восхищенный, вероятно, какой-нибудь
собственной конструкторской находкой.
Ганьшин посмотрел на меня сквозь стеклышки очков. Его курносая
физиономия была, как всегда, скептической.
- Что ты? - беспокойно спросил я. - Как твое мнение?
- О тебе?
- Нет, об этой вещи.
- Игра ума, фантазия, чепуха.
- Как чепуха? Почему чепуха?
Здесь же, по пути домой, Ганьшин высмеял невиданное-неслыханное
колесо. Прошло время, сказал он, когда воевали колесницами. Теперь на
войне огромная амфибия, несомненно, окажется нелепостью. Высоченные колеса
будут издали заметны и на воде и в поле; на такой махине нельзя незаметно
подойти к неприятелю; эту мишень с легкостью разобьет артиллерия: для
пушек это будет самая лакомая пища.
Но я не унывал, отлично зная, что еще не встречалось такой выдумки,
которую Ганьшин сразу бы признал.
- Постой! - закричал я. - Ты забываешь скорость.
Ганьшин по-прежнему насмешливо спросил:
- Какую же ты предложишь скорость?
Именно в этом пункте заключалась главная конструкторская трудность, и
как раз тут ждал меня, верилось, триумф даже у Ганьшина, не без основания
прозванного мной величайшим скептиком всея Руси. В те минуты, когда мы шли
от Подрайского, у меня родилось чудесное, абсолютно оригинальное решение,
которое я с жаром стал излагать Ганьшину.
У знакомого флигелька мы остановились. Все вокруг было запушено
снегом. В эту морозную погоду от снега, чистого, пушистого, исходил
какой-то особый запах зимы - свежести, бодрости, удали. Не скрою, люблю
этот запах. Словом... Словом, вы представляете мое состояние.
Увидев какую-то палку, я схватил ее и принялся чертить на снегу. Но
Ганьшин отнюдь не был восхищен. Он задал прежний вопрос:
- Какую же ты все-таки предложишь скорость?
- Какую? При моем решении ты можешь избрать любую скорость.
Пятьдесят, восемьдесят, сто километров в час! Вообрази, что такая
громадина, адски грохоча, несется на тебя со скоростью ста километров в
час...
- Тебя, возможно, согревает твое пылкое воображение, - сказал
Ганьшин. - А я замерз. Пойдем-ка выпьем чаю. Кстати, я прочту тебе кое-что
из курса физики о законах прочности.
Дома он не спеша сначала занялся чаем. А я ходил за ним по комнате,
по коридору, в кухню и обратно, доказывая свое, бешено злясь на него и
одновременно желая его критики.
Потом он действительно снял с книжной полки один том курса физики,
отыскал некоторые формулы и преспокойно доказал, что необыкновенные
размеры конструкции резко уменьшают ее прочность, что на большой скорости
огромнейшее колесо неминуемо треснет и развалится при первом же ударе о
какой-нибудь сложный профиль.
Ганьшин здраво и ясно изложил уничтожающий приговор. Но я не
сдавался, я спорил. Природное чутье конструктора, которое часто делает
меня невозможнейшим упрямцем, подсказывало и на этот раз: амфибия пойдет!
Должен признаться: это природное чутье не однажды подводило меня,
особенно в молодые годы; случалось, что я упрямо строил уму непостижимые
вещи, которые сам же впоследствии оставил как технические заблуждения, и
лишь много лет спустя, закалившись как конструктор, научился держать на
вожжах свое чутье.
Мне уже была дорога необыкновенная машина, возникавшая в воображении,
меня уже увлек только что родившийся у меня конструкторский замысел. Вы не
представляете, с какой силой, с какой страстью в таких случаях хочется
увидеть шорох, первый стук сдвинувшихся, трущихся частей. В этом для
нашего брата, создателя машин, момент высшего удовлетворения и восторга.
И вот что любопытно. Ведь нельзя же сказать, что я сам изобрел
машину, грандиозную амфибию, но я так загорелся, будто давно вынашивал эту
выдумку.
Видите ли, такова страсть конструктора. Я, например, разговаривая
всерьез, почти никогда не называю себя изобретателем, а всегда
конструктором. Конструкторски разработать идею, найти ей выражение в
металле, сделать из идеи вещь, довести, пустить в ход - вот в чем для меня
прелесть жизни, прелесть творчества.
Мы спорили. Я извел немало бумаги, рисуя во всевозможных разрезах
свою схему вездехода-амфибии, графически изображая блеснувшие мне новые
соображения, но Сергей Ганьшин, мой друг и всегдашний злейший противник,
мой расчетчик, без которого я, конструктор, обречен на блуждание, на
работу ощупью, - Сергей Ганьшин оставался непоколебимым.
Я продолжал обрабатывать своего друга. В нашей дружбе бывало не раз:
язвительно высмеяв изобретение, Ганьшин поддавался потом моему порыву,
моему жару, и я увлекал за собой своего критика. Я сказал ему, что
впоследствии, проектируя, когда мозг будет возбужден борьбой с тысячей
трудностей, мы найдем, обязательно найдем такие решения прочности, которые
сейчас не даются в руки.
- Представь себе, - уламывал я Ганьшина, - газетные сообщения:
"Блестящая победа. Наши бронированные амфибии внезапно овладели
Дарданеллами".
Но Ганьшин только махнул рукой. Я почувствовал, что сбиваюсь на
фальшивую ноту, и заговорил по-иному:
- Нет, как это звучит: "Чудо техники. Создание двух русских
студентов..."
- Про нас с тобой никто не вспомнит. Фигурировать будет только
Подрайский.
- Ну и ладно! А сотворим машину все-таки мы! Что, разве нам с тобой
это не по зубам?
Я предложил завтра же приступить к делу. Ганьшину предстояло дать
прежде всего общий расчет - рассчитать толщину плиц, обода, оси,
определить приблизительный вес всей вещи.
- Чего нам? - говорил я. - Возьмемся и дадим.
- Нет, - сказал Ганьшин. - Фантазия. Бред. Авантюра. Ультра- и
архиавантюра.
- Ну хорошо! - закричал я. - Подождем Ладошникова. Послушаем, что
скажет Ладошников.
- Послушаем, - усмехнулся Ганьшин.
14
Ладошников явился вечером. Видимо, весь день он провел на сборке
самолета. Раскрасневшийся с мороза, он принес с собой запахи работы -
клея, машинного масла, керосина, грушевой эссенции, ацетона. Достаточно
было вдохнуть этот букет, чтобы тотчас представить: в ангаре уже красят
самолет, уже покрывают раствором целлулоида полотно на крыльях.
Ладошников взглянул на меня из-под бровей, кивнул, невнятно буркнул:
- А, Бережков! Славно, что пришел...
Он не отличался разговорчивостью. Может быть, поэтому меня так
радовало каждое его приветствие или ласковый взгляд.
Я в ответ воскликнул:
- Михаил Михайлович, моторы "Гермес" прибыли!
Новость взволновала его. Ладошников ждал, давно и нетерпеливо ждал