Файл: ТАЛАНТ БЕК.doc

охватит.

- Переживал.

Бережков неожиданно продекламировал:

- "Мама! Ваш сын прекрасно болен..."

- Что это? Откуда?

- "Мама! Ваш сын прекрасно болен, - не отвечая, с улыбкой читал

Бережков. - Мама! У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле, - ему

уже некуда деться".

- Что это? - снова спросил Ганьшин.

- Маяковский. "Облако в штанах". Необыкновенно волнующая вещь.

- "Прекрасно болен", - иронически произнес Ганьшин. - Не понимаю.

Какой-то набор слов.

- Сухарь! - крикнул Бережков.

Болтал ли он с другом, молчал ли, но в мозгу, помимо его воли,

продолжалась незримая работа. Порой будто мерцала новая комбинация, новая

конструкция; он всматривался, и все распадалось. Мерещился, лез в голову

глиссерный двигатель "Райт". Странно, почему Август Иванович так

оговорился? "Гарайт"... Шелест, значит, думал о "Райте"... Вот навязался

этот "Райт"! Из-за него, черт побери, не различишь что-то иное, свое,

смутно возникавшее в сознании.

С угла улицы друзьям открылась Красная площадь. Прямо перед ними

темнели зубцы стены Кремля, проступали сквозь летящий наискось снег

силуэты башен, еще с двуглавыми орлами наверху. Над Кремлем трепетало по

ветру полотнище красного флага, ярко подсвеченного снизу. Напротив Кремля

фонари у длинного здания Торговых рядов бросали на площадь пучки света.

Иногда проходили автомашины, вырывая фарами из белесой полумглы полосы

проносящихся, кружащихся снежинок. В этой вьюге, в этом призрачном свете

московской зимней ночи просторная площадь, покатая с обоих концов, вдоль

стены Кремля казалась выпуклой, сфероидальной, как бы сегментом огромного

шара.

Бережков опять остановился, поднял руку в шерстяной перчатке, поднял

палец.

- Что ты? - спросил Ганьшин.

- Обожди. Постоим минуту.

- Зачем?

Бережков таинственно наклонился к другу.

- Ощущаешь, - понизив голос, сказал он, - как мы несемся в мировом

пространстве?

Ганьшин усмехнулся.

- Расфантазировался. Пойдем.

- Обожди... Слышишь, мы с каким-то шуршанием рассекаем эфирные

---

пространства...

- Нет, ничего не слышу.

- Молчи, сухарь.

Они двинулись дальше. Бережков легко шагал, наслаждаясь метелью. В

полумгле воображения, словно при неверном свете фар, опять проступали

какие-то очертания мотора. Идя об руку со своим маленьким другом, Бережков

уже ничего не видел, кроме того, что совершалось в фантазии.

- Ты, пожалуй, на правильном пути, - вдруг проговорил Ганьшин.

Бережков удивленно посмотрел.

- О чем ты?

- Как "о чем"? Разве ты не помнишь, что сейчас ты бормотал?

- Сейчас? Честное слово, не помню... Ну, подскажи! Ну, что я

бормотал?

Он тряс Ганьшина за плечи.

- Отпусти. Скажу.

- Ну, что?

- Проклятый "Райт"...

- Ты думаешь? - протянул Бережков.

Ганьшин кивнул. Они снова пошли под руку.

- Нет, ты, брат, не сухарь, - сказал Бережков. - Вовсе не сухарь.

Дорогой - опять словно по молчаливому согласию - они больше не

говорили о моторе.

8

Вскоре друзья добрались к месту назначения. Ганьшин отомкнул и

растворил перед гостем дверь своей квартиры. Впрочем, говоря точнее, под

этим наименованием следовало разуметь две маленькие комнаты, которые

молодой профессор, недавно обзаведшийся семьей, занимал в многонаселенной,

так называемой коммунальной, квартире. Заметим в скобках, что Бережков

просил принести извинение читателям в том, что из его повествования выпали

такие события, как женитьба Ганьшина, рождение его дочки, а также

потрясающая эпопея обмена двух комнат в разных районах на две вместе, те

самые, куда теперь переносится действие этого новогоднего рассказа,

совершенно фантастического и совершенно истинного, как объявил Бережков.

...До полуночи было еще далеко, шел лишь одиннадцатый час. От

Бережкова веяло морозцем, щеки и руки раскраснелись. Он раскланивался,

говорил любезности дамам, с интересом озирался, словно кого-то ища. Нет,

напрасно он понадеялся на некое "вдруг"... В самом деле, откуда бы взялась

здесь та, о которой он подумал утром, отрывая листок календаря?

---

Какую же встречу предвещал ему Ганьшин?

Из дальней комнаты кто-то окликнул Бережкова:

- Алешка...

Удивительно знакомый, глуховатый голос. Бережков мгновенно

повернулся. Люди добрые, Ладошников! Бережков ринулся к тому, с кем не

виделся несколько лет, "ленинградцу", как все уже привыкли называть

Ладошникова.

Михаил Михайлович стоял в углу, возле ганьшинского письменного стола,

который сегодня был очищен от всего, что напоминало о науке, покрыт, как и

обеденный, белоснежной скатертью, уставлен закусками и непочатыми еще

питиями. Высоченная, даже, пожалуй, исполинская, фигура Ладошникова как бы

подчеркивала незначительные габариты комнаты; казалось, тут ему было

тесновато. Годы пребывания в Ленинграде несколько изменили внешность

Ладошникова. Как видно, он отвык от когда-то излюбленных высоких сапог и

косоворотки. Теперь он был аккуратно подстрижен, одет в отлично сшитый,

чтобы не сказать - щегольской, костюм. И все же это был прежний

Ладошников. Даже смотрел он по-прежнему из-под бровей, таких же лохматых,

нависших, как и раньше, - смотрел на приближающегося Бережкова и улыбался.

Шагнув навстречу, слегка задев при этом стол, на котором качнулись

бутылки, Ладошников решительно сгреб в объятия соратника по штурму

Кронштадта, автора "Адроса", стиснул сильными руками, затем несколько

отстранил и сказал:

- Ты, брат, помолодел...

Действительно, в этот вечер Бережков не мог погасить молодого

возбуждения, блеска зеленоватых, ставших будто ярче глаз, неудержимо

возникавшей улыбки. Он опять узнал прежнего Ладошникова в этом кратком

восклицании: тот словно бы ничего не видел, но все примечал. Перестав

различать что-либо вокруг, Бережков не отрывал взгляда от приезжего.

Давняя юношеская влюбленность мгновенно вновь завладела сердцем Бережкова.

С нежностью он отмечал перемены, которые все открывались в Ладошникове.

Того, видимо, покинула прежняя скованность, угрюмая застенчивость. В

прошлом он никогда таким свободным движением не обнял бы Бережкова. И

улыбка стала свободнее, полнее. Может быть, надо бы сказать "счастливее".

---

Да, этому человеку, новому Ладошникову, ведомо счастье творчества,

успех...

Подошел Ганьшин, толкнул Бережкова под бок.

- Ну, нравится сюрприз?

Потом Ладошников обратился к Бережкову:

- Ко мне, в Ленинград, доходили сведения, что ты стареешь, киснешь...

А ты, оказывается...

- Какой черт, кисну? - перебил Бережков. - Завтра утром отправляемся

в пробег.

- На аэросанях?

- Так точно. Присоединяйся!

- И Ганьшин участвует?

- Не только Ганьшин, но и сам Август Иванович... Видишь, чуть ли не

весь "Компас" будет в сборе.

- Соблазнительно... Куда же вы держите путь?

Понизив голос - сведения о завтрашнем маршруте вряд ли следовало

оглашать во всеуслышание, - Бережков ответил:

- На Волгу... На площадку нового моторного завода.

Вдруг словно какая-то тень прошла по худощавому лицу Ладошникова.

Казалось, проступила на миг его прежняя угрюмость. Пожалуй, в другое время

Бережков не уловил бы этой мимолетной тени, но сейчас с проникновением

влюбленного он ее увидел.

- Что с тобой, Михаил?

Ладошников помолчал, потом буркнул:

- Нынче у меня день неприятностей.

- Что же случилось?

- Просил об одном деле... Но ничего не вышло... Отказали...

- О чем же просил?

- Дело большое... Касается судьбы одной моей машины.

- Какой? "Лад-8"?

Ладошников кивнул. Бережков не решился дальше расспрашивать на людях.

Быстро взяв Михаила Михайловича под руку, он повлек его в прихожую. Однако

там среди вороха шуб и шапок - от некоторых еще тянуло холодом -

уединилась молодая пара. Впрочем, это уединение было весьма условным:

здесь же дымил папиросой пожилой военный. Пока Бережков оглядывал

прихожую, отыскивая укромный уголок, раздались пронзительные звонки над

входной дверью. К кому-то из обитателей коммунальной квартиры нагрянули

гости. Нет, тут, на этой площади общего пользования, не поговоришь. Однако

Бережков еще со времен новоселья Ганьшиных был знаком с местностью. Он

тотчас нашел выход - выход на черную лестницу.

Смутный свет зимней лунной ночи проникал сквозь заросшие изморозью

---

стекла небольшого окна, расположенного маршем выше. Два конструктора,

очутившиеся наконец наедине, поднялись туда, к окну. На белеющем в

полумгле фоне Бережков видел будто вырезанный из темного картона профиль

Ладошникова: выпуклый лоб, выступающие, сильно развитые надбровные дуги,

сжатый энергичный рот. Здесь, в тиши, Ладошников кратко рассказал о том,

что называл "днем неприятностей". Приехав утром, он зашел в Управление

Военно-Воздушных Сил и тотчас был принят Родионовым, который сообщил, что

правительство решило не покупать чертежей "Майбаха", а строить завод для

выпуска отечественного мощного авиамотора. Но такого мотора еще нет. И

даже проекта нет.

- Кто знает, - продолжал Ладошников, - что станется теперь с "Лад-8"?

Серийный выпуск невозможен, пока нет мотора.

Бережков слушал, но никак не мог изобразить на своем лице сочувствия.

Опять неудержимо появлялась улыбка. Перед мысленным взором снова всплывали

какие-то моторы-уроды, неясные, неустойчивые сочетания разных двигателей.

Перебив Ладошникова, Бережков стал с жаром излагать все, что

произошло вечером в кабинете Родионова.

- Нам было сказано: погибнуть или на всех парах устремиться вперед!

Это писал Ленин...

- Знаю...

- А сокрушаешься о "Майбахе".

Помолчав, Ладошников ответил:

- Интересный у нас получился дуэт... И печальная-то мелодия у меня.

- Развеселишься! Я тебе это предсказываю. На всех парах вперед! Так

поставлен вопрос историей! Понимаешь?

- Ты, Алешка, кажется, совсем не замечаешь холода.

- Не замечаю... Ей-ей, не замечаю.

- А я, признаюсь, продрог.

- В таком случае пошли... Сегодня я тут всех буду развлекать. И тебя

развеселю.

9

Некоторое время спустя Бережков уже рассказывал о знаменитой поездке

в Серпухов на аэросанях.

В этом доме иные склонности и способности Бережкова нередко

расценивались скептически, но его слава рассказчика здесь никогда не

меркла.

- После обеда мы вышли на мороз веселые и бодрые, - повествовал он. -

Принялись запускать мотор, но не тут-то было... Это, друзья, нечто уму

---