ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 07.05.2021
Просмотров: 355
Скачиваний: 2
Языкознание в Древнем мире
Говоря о тех предпосылках,
которые способствовали возникновению
науки о языке, можно – несколько упрощая
ситуацию – выделить две основные
причины. С одной стороны, с незапамятных
времен люди, вероятно, задумывались о
таких проблемах, как происхождение
языка, причины многоязычия и т. д.
Первоначально этот интерес отражался
в мифах, легендах, религиозных
представлениях (наиболее известный
пример – содержащаяся, в Библии история
о Вавилонской башне). Впоследствии, с
возникновением философии (родиной
которой считается античная Греция), он
привел к появлению философских
концепций языка. С другой стороны,
достаточно рано человечество столкнулось
и с необходимостью решать чисто
практические вопросы, связанные с
языком: создание письменности, поддержание
«правильных» (т. е. соответствующих
установившейся традиции) норм чтения
и произношения, установление и фиксация
значений слов данного языка, описание
его структуры, изучение иностранных
языков и т. д. Указанные моменты
способствовали возникновению того, что
можно назвать филологическим подходом
к языку.
В какой-то степени
некоторые из названных проблем нашли
отражение в древневосточных цивилизациях
(египетской, ассиро-вавилонской и др.)
Однако зарождение языкознания в
собственном смысле слова оказалось
связанным прежде всего с древнеиндийской
традицией.
Языкознание в Древней Индии
Принято считать, что
древнеиндийская лингвистическая
традиция насчитывает свыше двух с
половиной тысяч лет, причем отмечается,
что ее появление было обусловлено
причинами прежде всего практического
характера. С течением времени язык
древнеиндийских религиозных гимнов –
Вед стал отличаться от разговорных
языков – пракритов, что потребовало
обеспечить точность произношения и
понимания ведических текстов. С другой
стороны, использовавшийся в качестве
литературного языка санскрит (само
название которого переводится как
«совершенный»), формы которого отличались
от ведического, приблизительно с Y в. до
н. э. перестал употребляться в качестве
повседневного коммуникативного средства
(ср. судьбу латыни в средневековой
Европе), но оставался языком интеллектуальной
и религиозной жизни и, следовательно,
требовал специального изучения и
нормализаторской работы.
Определить
с точностью, когда именно начались в
Древней Индии занятия языком, не
представляется возможным. Однако
известно, что уже в самих памятниках
ведической литературы – ведангах –
трактуются некоторые лингвистические
проблемы. Так, в одной из веданг
рассматривались вопросы фонетики и
орфоэпии (правильного произношения), в
другой – метрики и стихосложения, в
третьей – грамматики, в четвертой –
этимологии (происхождения слов) и
лексики. Именно по этим направлениям и
развивалась в дальнейшем древнеиндийская
лингвистическая мысль. Как отмечалось
в специальной литературе, уже за тысячу
лет до нашей эры создавались словари,
содержавшие непонятные слова из Вед, а
приблизительно в Y в. до н. э. индийский
автор Яска составил комментарий к
ведическому языку. Однако формирование
собственно грамматической традиции
принято связывать с именем П́анини.
Традиционно его деятельность относится
к IV в. до н. э.; однако, поскольку
точные даты жизни этого выдающегося
ученого неизвестны, назывались и другие
хронологические отрезки – от VII до II в.
до н. э.
Следует сказать,
что по сведениям, содержащимся в различных
исторических источниках, грамматические
описания древнеиндийского литературного
языка предпринимались и раньше, а
восходят грамматические знания к самому
богу Шиве. В труде Панини (носящем
название «Восьмикнижие») также упоминается
о ряде его предшественников и даже
утверждается, что он передает и
систематизирует знания, которые накоплены
до него и обладают священным смыслом,
однако эти труды до нас не дошли.
Характерной
чертой грамматики Панини принято считать
ее в высшей степени формализованный
характер. Она содержит 3996 правил (сутр),
составленных в краткой и сжатой форме[1]
по канонам индийской поэтической
композиции и напоминающих алгебраические
формулы (иногда даже говорят, что ее
язык может служить образцом для возникшей
уже во второй половине XX в. инженерной
лингвистики). При этом, с одной стороны,
поскольку текст должен был заучиваться
наизусть, каждое правило дано в виде
определенного мнемонического (облегчающего
запоминание) приема и поэтому само по
себе, без специального комментария,
непонятно даже человеку, владеющему
санскритом (например, сутра aty heh
расшифровывается следующим образом:
«Во множественном числе после “а”
личное окончание второго лица единственного
числа отпадает». С другой стороны, хотя
грамматика Панини структурирована в
соответствии с нормами индийской
поэтической композиции (она состоит,
как показывает само название, из восьми
глав («книг»), каждая из которых делится
на разделы, а разделы – на сутры), однако
как указывали исследователи, различные
явления языка излагаются в них в том
виде, в котором они выступают в речи, и
поэтому не обладают той систематичностью,
которая присуща трудам, созданным
позднее в русле европейской грамматической
традиции. Поэтому в тексте «Восьмикнижия»
явления фонетики, морфологии и синтаксиса
свободно чередуются друг с другом.
Трактуя
вопросы фонетики, Панини подробно
готовит о звуковом составе санскрита,
описывает комбинаторные звуковые
изменения, касается вопросов ударения.
Детально анализируются морфологические
явления, выделяются классы глагольных
корней, типы окончаний в именном склонении
и т. д. Особого упоминания заслуживает
тот факт, что Панини фиксирует диалектные
особенности древнеиндийского языка на
Востоке, отмечает своеобразие разговорных
форм и – хотя основным объектом его
исследования является собственно
санскрит – говорит и об особенностях
ведического языка, сравнивая его с
последним. Однако, констатируя сами
факты различия между ними в области
фонетики, морфологии, словообразования
и отчасти синтаксиса, Панини не делает
отсюда теоретических выводов, связанных
с понятием языковой эволюции.
Работу
Панини продолжали его комментаторы и
последователи. Среди них в первую очередь
называют имя Вараручи Катьяяна
(III в. до н. э.). В его деятельности
особо отмечают занятия пракритами (в
частности, именно он создал, применяя
понятия и термины санскритской грамматики,
первое описание языка пали, ставшего
основным языком буддийского канона).
При этом отмечается, что Вараручи
стремился возвести пракритские слова
и формы к санскритским истокам. Как и
Панини, Вараручи подробно рассматривает
фонетику, анализирует звуковые изменения,
увязывая их с морфологическими
преобразованиями.
К I в.
н. э. относится деятельность Бхартхари,
рассматривавшего явления языка в
философском аспекте, останавливаясь,
в частности, на проблеме взаимоотношения
предложения с логическим суждением.
Именно ему принадлежит сделанное в
поэтической форме высказывание, в
котором подчеркивается важность
знакомства с достижениями предшественников:
богиня знания не дарит своей улыбки
тем, кто пренебрегает прошлым.
В
дальнейшем деятельность последователей
и истолкователей П́анини продолжалась.
В V в. н. э. появились работы Чандры,
в VII – Джайнендры. В XIII–XIV вв.
ученый Вопадева составил новую
санскритскую грамматику, построенную
на гораздо более прочных основаниях,
чем труд Панини; продолжали составляться
и грамматики пракритов, которые
рассматривались как отклонения от
санскрита (известен относящийся к XII в.
труд Хемачандры). Однако принципиально
новых концепций в индийской лингвистической
традиции уже не создавалось.
Суммируя
основные положения древнеиндийских
авторов (в первую очередь – труда
П́анини), выделяют обычно следующие
моменты:
1. В области
фонетики, опираясь на физиологический
принцип, индийские авторы дают тонкое
описание места и способа артикуляции
отдельных звуков и их классификацию.
Они различают (задолго до греков!),
гласные и согласные звуки, смычные и
проточные (щелевые, или фрикативные)
согласные, полугласные звуки, долготу
и краткость звуков, слоговую структуру
(причем они подчеркивали, что основу
слога составляют гласные, считавшиеся
самостоятельными элементами, тогда как
согласные рассматривались как подчиненные
звуки, не способные выступать без
гласных). Отличали древнеиндийские
грамматисты и явление слияния звуков
(сандхи). Особое внимание уделялось
таким явлениям, как сочетание и
взаимодействие звуков в потоке речи.
Указанное обстоятельство было вызвано
убеждением, что воспроизведение священных
ведических гимнов может достичь цели
только в том случае, если будет
осуществляться в строгом соответствии
с устной традицией чтения религиозных
текстов. В определенной степени
приблизились они к понятию фонемы, введя
понятие «спхота», которое было
противопоставлено звуку речи. Это
различие четко осознавал уже П́анини;
в дальнейшем индийские ученые выделили
несколько разновидностей каждой спхота.
Им принадлежит и разработка учения о
трех ступенях чередования гласных
(например, vidma «мы знаем» – veda «я знаю»
– vaidyas «ученый»), в котором они различают
низшую степень, первую степень подъема
(гуна) и вторую степень подъема
(врдхи).
2. В области
морфологии индийские ученые обращали
особое внимание на выявление сходств
и различий в языковых явлениях. Основной
единицей языка считалось предложение,
поскольку только оно способно выражать
мысль; слова же представляют собой
искусственные образования и не обладают
содержательной и смысловой самостоятельностью
(эту мысль особенно подчеркивал
Бхартхари). Вместе с тем сама возможность
такого расчленения отнюдь не отрицалась.
Напротив, оно занимало центральное
место в практической работе (использовавшийся
для обозначения грамматических штудий
термин «вьяка-рана» как раз и означал
«анализ», «расчленение»), правда, с
оговоркой, что последнее наиболее
необходимо для обеспечения изучения
грамматики.
В самой морфологии
выделялось три раздела: а) Классификация
частей речи; б) Образование слов; в)
Изменение слов. Как отмечалось в
специальной литературе, по первому
вопросу среди представителей индийского
языкознания не было полного единства,
хотя обычно выделяли четыре части речи:
глагол, обозначающий действие, имя,
обозначающее предмет, предлог,
являющийся указательным элементом, и
частицу (последняя представлена в
виде частиц сравнительных, соединительных
и незначимых, используемых в стихах как
формальные элементы). Местоимения и
наречия распределяются между именем и
глаголом, хотя и отмечаются их
особенности.
При анализе
слова индийцы стремились разложить его
на первичные элементы (подобный анализ,
именовавшийся самскра, считался
основным принципом индийской грамматики).
Прежде всего, изучая тексты, обращали
внимание на сходные по форме и значению
слова, выделяя тем самым разные формы
одного и того же слова. Затем, сравнивая
эти формы, в них выделяли корни, суффиксы
и окончания. Именно к корням (прежде
всего глагольным) индийские грамматисты
стремились свести все слова; сам Панини
приводит длинные списки корней с
указанием их значения. Корни подразделялись
на три категории: 1) простые (первичные),
2) выступающие в функции образующих
других элементов и 3) производные,
включающие в себя суффиксы. При этом
обращают внимание на то обстоятельство,
что индийским ученым были знакомы такие
понятия, как внутренняя флексия
(чередование в корне, имеющее грамматическое
значение), нулевая морфема (когда,
например, слова с именным значением
образуются без помощи словообразовательного
суффикса; в подобных случаях
использовался термин «уничтожение»);
обращали они внимание и на просодические
явления (ударение и интонацию).
Рассматривая
именное словоизменение, представители
индийской лингвистической традиции
различали семь падежей, соответствующих
именительному, винительному, орудийному,
дательному, аблятиву (отложительному),
родительному и местному Однако в самой
индийской грамматике они не имели особых
названий, а обозначались порядковыми
номерами, как первый, второй и
т. д.
3. Касаясь того,
как освещались индийцами вопросы
синтаксиса, обычно отмечают, что,
несмотря на признание предложения
основной единицей языка, последние не
составляли сильной стороны их наследия
и не выделялись в отдельную отрасль,
эпизодически рассматриваясь в ряду
морфологических явлений. Не занимало
большого места у индийцев (в отличие,
например, от древних греков) рассмотрение
таких вопросов, как происхождение языка
и этимологические изыскания. Правда,
их интересовала в определенной степени
теория именования, т. е. отношение
слова к предмету. Так, один из продолжателей
Панини – Патанджали (традиционно
считается, что он жил во II–I вв. до
н. э.) указывал, что слово представляет
собой тот звук, благодаря которому
возникает знание о предметах
действительности. Поэтому человек,
который употребляет слова в правильном
значении, будучи сведущим в тонких
оттенках смысла, всегда побеждает в
последующем мире.
4. Наряду
с грамматикой занимались в Древней
Индии и лексикографией, т. е.
составлением словарей. Они также
предназначались для заучивания наизусть
и облекались в метрическую форму.
Наиболее известный из них принадлежит
Амарасинху, или Амаре (V–VI вв.
н. э.); позднее появились словари
Халаюдхи и Хемачандры (XVII в.).
Глаголы в них давались в форме корня, а
имя – в виде основы слова.
Лингвистические
труды древних индийцев оказали огромное
влияние на дальнейшее развитие
языкознания. В результате распространения
буддизма их грамматические идеи проникли
в Китай. Под их влиянием было разработано
учение о четырех основных интонациях
китайского языка; разрабатывались также
вопросы лексикологии, лексикографии,
иероглифики, фонетики, грамматики,
диалектологии; с начала нашей эры
были заложены основы теории письма.
Отмечалось, что еще до начала новой эры
отдельные идеи индийских ученых стали
известны в Древней Греции; затем,
приблизительно с XI в., они оказывают
влияние на арабскую науку. С конца
XVIII в. с ними знакомятся в Европе;
а после зарождения сравнительно-исторического
языкознания (толчком для которого
послужило знакомство европейцев с
санскритом) многие положения Панини и
его продолжателей отразились в концепциях
Ф. Боппа, А. Шлейхера и других языковедов.
В этом отношении датский ученый В. Томсен
мог с полным основанием заметить, что
до той исключительной высоты, которой
достигла лингвистическая мысль в Древней
Индии, европейская наука смогла подняться
лишь в XIX в., да и то многому научившись
у индийцев.
Античное языкознание
Термин «античный» (от латинского слова antiquus — древний) обычно применяется для обозначения материальной и духовной культуры двух рабовладельческих обществ – греческого и римского. Такое ограниченное употребление (хорошо известно, что древневосточные цивилизации или индийская и китайская культуры имеют гораздо более древнюю историю) установилось в европейской традиции в силу того, что народы Европы связаны с греко-римской античностью непосредственной культурной преемственностью. Учитывая сильное влияние первого на второе греко-римское языкознание часто рассматривается в качестве единого целого, хотя при этом оговаривается, что каждому была присуща определенная специфика.
РАЗДЕЛ II
Языкознание в Средние века
Как известно, само понятие
«Средние века» возникло в эпоху
Возрождения и имело определенный
негативно-презрительный оттенок,
применяясь для промежутка времени,
отделяющего Ренессанс от столь ценимой
им античности. Этот «негативизм» сказался
и в распространенных до нашего времени
устойчивых словосочетаниях типа «мрачное
Средневековье», «средневековое
мракобесие» и т. п. (ср. английское
Dark Ages – темные века). Подобное отношение
отразилось и на истории лингвистики:
вплоть до второй половины XX в., а
зачастую и позднее европейскому
Средневековью в научной и научно-популярной
литературе, посвященной интересующей
нас проблематике, отводили обычно всего
несколько строк, как правило, отнюдь не
хвалебного характера…
Что
касается собственно хронологических
рамок данного периода, то традиционным
началом его считали V в. (падение
Западной Римской империи), а концом –
XV (открытие Америки Христофором Колумбом).
Впрочем, полного единства здесь не
наблюдается: многие историки относили
рубеж Средневековья к середине XVII в.
(Английская буржуазная революция),
связывая его с окончательным распадом
феодальных отношений. С другой стороны,
даже в пределах западноевропейского
мира установление жестких временных
отрезков этой эпохи достаточно
затруднительно: XIV в. для Италии –
раннее Возрождение, а XV в. для Англии
– позднее Средневековье… Добавим к
этому и специфику, характеризующую
отдельные этапы внутри последнего, что
также осложняет задачу создания некой
общей картины средневековой лингвистической
мысли.
Как и в большинстве
курсов истории языкознания, в нашей
работе будут рассмотрены две традиции
изучения языка: латиноевропейская
(точнее, западноевропейская) и
арабо-мусульманская; кроме того, даются
сведения о разработке соответствующей
проблематики в православно-славянском
культурном ареале.
Языкознание в средневековой Европе
Как уже отмечалось, говоря о
лингвистической традиции в средневековой
Европе, подавляющее большинство историков
нашей науки склонно было видеть в ней
своего рода «теоретический застой»,
если не регресс по сравнению с античной
эпохой. В этой связи назывались следующие
факторы:
1. Единственным
языком, изучавшимся в этот период, был
латинский. Хотя согласно распространенной
в католическом мире «теории триязычия»,
развитой в VII в. епископом Исидором
Севильским (560–636), статусом «священных»
пользовались также греческий и
древнееврейский языки (поскольку именно
на них по приказу Понтия Пилата была
сделана надпись на кресте Иисуса Христа),
реальная жизнь внесла в нее существенные
поправки: древнееврейский изначально
был чужд подавляющему большинству
христианского мира и его знание в средние
века (как, впрочем, и позднее) было всегда
уделом немногих, а число владеющих
греческим также оставалось незначительным,
чему способствовала отчужденность
между католической и православной
церквами, завершившаяся в 1054 г.
открытым разрывом. Таким образом,
«триязычие» свелось к фактическому
одноязычию, что, естественно, сужало
круг наблюдаемых языковых фактов, а
слово «грамматика» стало пониматься
как синоним именно латинской
грамматики.
2. Латинский
язык был мертвым языком (использовался
главным образом для письменного общения),
и изучать его было можно лишь на основе
письменных источников. Соответственно
предметом обучения становились в первую
очередь не звуки (фонетические), а буквы
– графические элементы, т. е. собственно
фонетические исследования оказались
в полном пренебрежении.
3. Само
изучение латинского языка проводилось
в основном в практических целях,
вследствие чего грамматика не столько
описывала существующие факты, сколько
предписывала их «правильное» употребление.
Важнейшим пособием для изучения
латинского языка оставались все те же
грамматики Доната и Присциана либо
созданные на их основе компиляции;
оригинальных в собственно лингвистическом
отношении трудов практически не
создавалось.
4. Отождествление
понятий латинской грамматики и грамматики
вообще привело к тому, что даже в тех
случаях, когда начинали изучаться другие
языки, на них механически переносились
особенности латинской грамматики, а
подобного рода «латиноцентризм»
неизбежно приводил к игнорированию
конкретной специфики разных языков,
зачастую весьма не схожих с
латинским.
5. Поскольку
изучение латинского языка рассматривалось
как логическая школа мышления, правильность
грамматических явлений стала
устанавливаться логическими критериями,
а логическая терминология стала даже
вытеснять собственно-грамматическую,
заимствованную от греко-римской античной
традиции.
Несмотря
на, казалось бы, достаточную убедительность
приведенных выше положений, в специальной
литературе отмечалось, что они нуждаются
в достаточно серьезной корректировке,
поскольку не учитывают ряд важных
моментов.
Во-первых, в
какой-то степени так называемые новые
(т. е. живые) европейские языки также
попадали в поле внимания: составлялись
алфавиты, делались глоссы, выполнялись
переводы, сочинялись оригинальные
произведения… Сколь ни неравноправен
был их статус по сравнению с латынью,
но подобная деятельность, несомненно,
способствовала постепенному повышению
их престижа, а тем самым – подготавливала
почву для их превращения в объект
научного изучения. В этой связи историки
языкознания обращают особое внимание
на исландские трактаты XII в., в которых
рассматривается вопрос об использовании
латинского письма применительно к
исландскому языку и в связи с этим
описывалась сама исландская фонетика.
К концу Средневековья эта тенденция
проявилась уже достаточно отчетливо,
отразившись, в частности, в знаменитых
словах Данте Алигьери о том, что народный
язык «благороднее» латыни, поскольку
первый – язык «природный», а второй –
«искусственный».
Во-вторых,
было отмечено и то обстоятельство, что
ходячее определение латыни как «мертвого»
языка, верное в том смысле, что он не
являлся родным для какого-либо этнического
коллектива, отнюдь не столь верно в
других отношениях. «Латинский язык не
был мертвым языком, и латинская литература
не была мертвой литературой. По-латыни
не только писали, но и говорили; это был
разговорный язык, объединявший
немногочисленных образованных людей
того времени: когда мальчик-шваб и
мальчик-сакс встречались в монастырской
школе, а юноша-испанец и юноша-поляк –
в Парижском университете, то, чтобы
понять друг друга, они должны были
говорить по-латыни. И писались на этом
языке не только трактаты и жития, а и
обличительные проповеди, и содержательные
исторические сочинения, и вдохновенные
стихи»[10].
Кстати, это сказалось и на своеобразной
«диалектизации» средневековой латыни:
появляются изменения в произношении,
словоупотреблении, в меньшей степени
– в грамматике. В литературе описаны
даже случаи, когда ученые из разных
стран, говоря на «своем» варианте
латинского языка, уже с трудом понимали,
а иногда и вообще не понимали друг друга.
Отсюда возникла необходимость
соответствующей коррекционной работы:
в ту же грамматику Присциана стали
вноситься поправки, отражающие указанный
процесс.
В-третьих, с
развитием средневекового мировоззрения
в первую очередь философского, грамматика
привлекает внимание уже и в чисто
теоретическом отношении: появляются
труды, в которых делаются попытки
осмыслить явления языка и интерпретировать
их в более широком аспекте. В этом смысле
средневековых мыслителей, занимавшихся
названными проблемами, можно в какой-то
мере считать предтечами общего
языкознания.
Наконец,
в-четвертых, в сочинениях авторов
позднего Средневековья, когда в орбите
внимания ряда средневековых мыслителей
оказались и такие языки, как греческий,
еврейский, арабский, стали звучать идеи
о том, что помимо общей логической основы
в языках имеются и довольно значительные
различия, сказывающиеся, например, в
трудностях при переводе (эту мысль
наиболее отчетливо высказал Роджер
Бэкон).
Возвращаясь к вопросу
о внутренней периодизации средневековой
лингвистической мысли, можно отметить,
что чаще всего здесь выделяют два
основных этапа.
Первый
(«ранний») охватывает промежуток времени
приблизительно с VI до XII в. В качестве
его отличительной особенности называют
обычно процесс усвоения античного
наследия и его адаптации к новым
историческим условиям. Выдающуюся роль
здесь сыграли такие позднеантичные
авторы, как Марциан Капелла (V в.),
Анций Манлий Северин Боэций (480–524),
Маги Аврелий Кассиодор
(490–575).
Первому из них
принадлежит опиравшаяся на труды Варрона
и других авторов своеобразная энциклопедия
в девяти книгах «Брак Филологии и
Меркурия». К нему восходит сложившаяся
в средневековой Европе система «семи
свободных искусств», состоявшая из так
называемого тривия, включавшего
словесные науки (грамматику, риторику
и диалектику, т. е. умение вести споры)
и квадривия (музыки, арифметики,
геометрии, астрономии). Таким образом,
именно грамматика, понимаемая, как
отмечалось выше, как искусство читать
и писать, должна была служить основой
дальнейшего школьного образования:
характерно, что ее изображали в виде
женщины, державшей в правой руке нож
для подчистки ошибок, а в левой – розги
для наказания нерадивых.
Боэций
известен как переводчик на латынь
основных логических сочинений Аристотеля,
заложивших основу логических учений в
Европе и в значительной степени
определивших разработку грамматических
проблем.
Кассиодором была
составлена, в частности, своеобразная
энциклопедическая компиляция латинских
трудов по «словесным искусствам», к
которым он отнес грамматику, риторику
с поэтикой и логику.
Как
уже отмечалось, в эту эпоху канонизируются
в качестве основных пособий по изучению
грамматики труды Доната и Присциана.
Упомянутый выше Исидор Севильский,
опираясь на труды Боэция, Кассиодора и
других античных авторов, составляет
труд, именовавшийся «Начала, или
этимологии», в котором утверждалось,
что сущность вещи может быть выведена
из самого ее названия, а не возникает
произвольно, т. е. разделяется та
точка зрения, которую высказывали в
античности сторонники теории «фюсей».
Соответственно этимология, по мысли
Исидора, должна привести к восстановлению
первичной, «истинной» формы слов.
Разумеется, с точки зрения
сравнительно-исторического языкознания
этимологии Исидора, как и его античных
предшественников, не могут претендовать
на научность, хотя некоторые из них
довольно любопытны. Например, ссылаясь
на библейское предание о сотворении
человека, он пытается установить связь
между латинскими словами «homo» («человек»)
и «humus» («земля»).
Наиболее
важным моментом рассматриваемого
периода принято считать относящееся к
XI–XII вв. начало борьбы номинализма
и реализма, в которой приняло участие
несколько поколений средневековых
ученых. Спор этот восходит еще к античной
эпохе, и сущность его состоит в том,
соответствуют или нет общим понятиям
(универсалиям) какие-либо действительные
явления. Теоретическим источником его
послужило сочинение позднеантичного
автора Порфирия (ок. 233–204), указывавшего,
что для правильного понимания категорий
Аристотеля необходимо знать, что такое
род и вид, что такое различающий признак,
собственный признак и привходящий
признак, причем сам Порфирий отказался
от однозначного разрешения данной
проблемы: «Я буду избегать говорить
относительно родов и видов, –
существуют ли они самостоятельно, или
же находятся в одних и тех же мыслях, и
если они существуют, то тела ли это или
бестелесные вещи, и обладают ли они
отдельным бытием, или же существуют в
чувственных предметах и опираясь на
них: ведь такая постановка вопроса
заводит очень глубоко и требует другого,
более обширного исследования».
Кроме
сочинения самого Порфирия, использовались
участниками спора также комментарии к
нему и к Аристотелю, автором которых
был Боэций. Начало дискуссии связывают
с именем Росцелина из Компьена
(1050–1120), который выступил с утверждением,
что действительным объективным
существованием обладают только единичные
вещи, тогда как общие понятия, т. е.
универсалии, – это только имена
(по-латыни nomina – отсюда и название всего
направления). Из этого Росцелин делал
вывод, что универсалии представляют
собой просто «звуки голоса», лишь весьма
косвенно связанные с самими вещами.
Роды, виды и категории, согласно Росцелину,
выражают не отношение вещей, а служат
исключительно для классификации одних
только слов. Лишь язык позволяет создать
отвлеченные слова типа «белизна»,
которое, в сущности, ничего не выражает,
поскольку в действительности могут
существовать только белые предметы.
Точно так же понятие «человек» имеется
лишь в языке, тогда как в действительности
могут существовать лишь отдельные люди
(Сократ, Платон и др.).
Поскольку
выводы Росцелина в определенной степени
приводили к противоречию с некоторыми
из церковных догматов (например, когда
речь шла о сущности Троицы), они вызывали
резкие возражения со стороны ортодоксальных
католических философов. Особенно резко
выступили против них Ансельм
Кентерберийский (1033–1109) и Гильом
из Шампо (ок. 1068–1121), представлявшие
так называемое реалистическое направление.
Согласно последнему, универсалии
являются абсолютно реальными, и каждая
из них целиком и полностью пребывает в
любом предмете своего класса, тогда как
индивидуальные различия между ними
создаются внешними и случайными
свойствами.
Один из слушателей
Гильома, впоследствии ставший его
непримиримым противником, Пьер Абеляр
(1079–1142), отрицая реальность существования
универсалий, вместе с тем отказался и
от крайнего номинализма Росцелина,
отмечая, что универсалия – не просто
слово, имеющее физическое звучание, но
она также обладает определенным значением
и способна определять многие предметы,
составляющие известный класс. Таким
образом, согласно Абеляру, универсалии
объективно существуют только в
человеческом уме, возникая в результате
чувственного опыта как результат
абстрагирования. Эту доктрину умеренного
номинализма позднее стали называть
концептуализмом.
Борьба
номинализма и реализма проходит сквозь
всю дальнейшую историю средневековой
философской мысли, причем, несмотря на
враждебное отношение католической
иерархии к номинализму и концептуализму
(взгляды Росцелина, Абеляра и ряда других
мыслителей даже поверглись осуждению),
эта доктрина получила дальнейшее
развитие. Для науки о языке рассматриваемый
спор интересен в первую очередь благодаря
тому, что в его ходе рассматривались
основные проблемы, связанные с изучением
семантической системы языка.
Второй
период развития средневековой
лингвистической традиции (поздний, или
«предренессансный») охватывает
XII–XIV вв. Эта эпоха характеризуется
как расцвет и последний закат схоластической
философии[11],
возникшей в предыдущие века. В
рассматриваемый отрезок времени (во
многом благодаря контактам с арабским
миром и через посредство арабских
переводов) западноевропейские мыслители
знакомятся с рядом произведений античных
авторов, в первую очередь с ранее не
известными «латиноязычному» Западу
трудами Аристотеля и комментариями к
ним. Наблюдается и возрастание интереса
к проблемам языка. Правда, историки
лингвистики отмечают, что собственно
в плане грамматического описания языка
было сделано не так много: по-прежнему,
основным авторитетом оставался труд
Присциана, к которому составлялись
многочисленные комментарии, и в этом
плане можно отметить лишь один факт:
категория имени, не расчленявшаяся в
античной грамматике, была подразделена
на существительное и прилагательное.
Однако заметным явлением считается
формирование в XIII–XIV вв. так называемой
концепции философской грамматики.
Первый опыт ее создания связывается с
именем Петра Гелийского (середина
XII в.), написавшего ее в виде комментариев
к Присциану. Особую роль в развитии
этого направления сыграл Петр Испанский
(1210/20—1277), португалец по происхождению,
ставший в 1276 г. римским папой под
именем Иоанна XXI. В своем трактате «О
свойствах терминов», составляющем
заключительную часть принадлежавших
ему «Кратких основ логики», он разрабатывает
учение о суппозиции (допустимой
подстановке терминов), касаясь вопроса
о природе значения и отмечая важность
изучения элементов языка в контексте
тех комбинаций, в которых они выступают
в речи. В значительной степени под его
влиянием в XII–XIV вв. складывается так
называемая «школа модистов» (название
связанно с тем вниманием, которое ее
представители уделяли вопросу о
«модусах», т. е. способах значения.).
К числу ее крупнейших представителей
относятся Боэций Датчанин (XIII в.),
Томас Эрфуртский (XIV в.) и др.
Модисты изучали прежде всего общие
свойства языка, его отношения к внешнему
миру и мышлению. Вслед за Петром Гелийским
они рассматривали грамматику не как
чисто практическую дисциплину, которая
учит «правильно говорить, читать и
писать», а как науку (scientia). Отмечая, что
языки обладают конкретной спецификой,
модисты вместе с тем применяли к ней
критерий «одна для всех языков»,
подчеркивая тем самым ее логический
характер. «Тот, кто знает грамматику
одного языка, – писал один из авторов
рассматриваемой эпохи, – знает
сущность грамматики вообще. Если же,
однако, он не может говорить на другом
языке или понимать того, кто говорит на
нем, это происходит из-за различий в
словах и их формах, которые по отношению
к самой грамматике случайны». Со школой
модистов связаны также изучении вопросов
синтаксического значения частей речи,
их выделения и др., а сама грамматика
определяется как наука о речи, изучающая
правильное сочетание слов в предложениях
посредством модусов означивания. При
рассмотрении значения предложения
средневековыми авторами использовалось
также понятие диктума — объективной
части значения предложения, соотносимой
с модусом как операцией, производимой
мыслящим субъектом. Уже в первой половине
XX в. названные термины вновь ввел в
науку о языке один из виднейших
представителей Женевской лингвистической
школы, сыгравший выдающуюся роль в
оформлении и публикации «Курса общей
лингвистики» Ф. де Соссюра, – Шарль
Балли.
Арабская лингвистическая традиция
Если западноевропейскому
Средневековью долго «не везло» в истории
нашей науки, то современное ему арабское
(точнее, арабо-мусульманское, поскольку
в создании его принимали участие не
только арабы по рождению) языкознание,
напротив, всегда занимало достаточно
почетное место в историко-лингвистических
трудах. Характерно в этой связи замечание
создателя наиболее полной в отечественной
науке хрестоматии по истории языкознания
В.А. Звегинцева: «Арабы были не только
хранителями культурных ценностей
древнего мира, но и… глубокими и
трудолюбивыми учеными, внесшими огромный
вклад в развитие мировой культуры. Эта
общая характеристика их научных
достижений в полной мере применима к
языкознанию».
Начало
арабской традиции относят к VII–VIII вв.,
когда в результате обширных завоеваний,
проводившихся под знаменем новой религии
– ислама, образовался Арабский халифат
с центром в Багдаде, включавший в себя,
помимо собственно Аравии, ряд территорий
Передней Азии, Северной Африки и
Пиренейского полуострова. Как и империя,
созданная в свое время Александром
Македонским, халифат быстро распался
на ряд независимых и полунезависимых
владений, в которых государственной
религией было мусульманство, а официальным,
деловым и научным языком служил арабский
в его классической форме, закрепленной
в Коране и сильно отличавшейся от
многочисленных живых диалектов. Таким
образом – как это имело место и в
эллинистическом мире – возникла
необходимость, во-первых, обучать
арабскому языку многочисленные «туземные»
народы, во-вторых, защищать «чистоту»
классического языка от влияния языков
последних (иранских, тюркских и проч.),
в-третьих, уберечь его от влияния арабских
диалектов, наконец, в-четвертых, объяснить
те места Корана, которые были уже
малопонятны. Естественно, что, обращаясь
к изучению лингвистической проблематики,
арабские ученые использовали достижения
индийской и греческой традиций, с
которыми были достаточно хорошо знакомы,
но простое перенесение соответствующих
понятий и категорий для описания
арабского языка было невозможно ввиду
его глубоких структурных отличий от
греческого и санскрита.
Описание
отдельных грамматических явлений
арабского языка относят к VII в. В первой
половине VIII в. в Басре и Куфе – двух
городах, находившихся в бассейне рек
Тигра и Евфрата, возникли соперничавшие
друг с другом грамматические школы.
Основоположником первой считают Ису
ибн Умара ас Сакафи, второй – Абу
Джафара Мухаммеда ар-Руаси. Позднее
формируется багдадская школа (первая
половина X в.), важнейшим представителем
которой является Ибн Джинни, и
андалусская школа (XI–XIII вв.), среди
представителей которой называют
Мухаммеда ибн Малика и Ибн
Сиду.
После завоевания
Багдада монголами и постепенного
вытеснения арабов из Испании центр
арабской науки переместился в Египет
и Сирию, но здесь уже на передний план
выдвигается комментаторская и
популяризаторская деятельность.
Из
философских проблем, связанных с
языком, арабских ученых занимал вопрос
его происхождения, по которому наметились
три основные точки зрения: а) язык сообщен
Богом Адаму; б) язык возник благодаря
соглашению между старцами-патриархами
– родоначальниками человеческого рода;
в) язык сообщен Богом Адаму в основных
частях, но далее он развит людьми.
В
области грамматики историки
языкознания называют прежде всего
созданный к концу VIII в. трактат
«Аль-Китаб» («книга»), автором которого
был перс по рождению прозванный Сибавейхи
(полное имя Абу-Бишр Амр ибн Усман ибн
Канбар аль-Басри), принадлежавший к
басрийской школе и отразивший результат
работы предыдущих поколений ученых,
среди которых выделяют его учителя –
аль-Халия ибн Ахмеда. В труде Сибавейхи
содержатся подробные формулировки,
касающиеся грамматических проблем,
иллюстрируемые примерами из Корана и
древней поэзии. Однако именно в силу
своей полноты и обширности книга
Сибавейхи скорее являлась ученым трудом
для специалистов, что обусловило
появление ряда переработок и компиляций,
в той или иной степени варьировавших и
популяризовавших ее положения.
Основными
аспектами анализа языка в арабской
традиции являлись учение о словоизменении,
учение о словообразовании и связанных
с ним фонетических процессах и учение
об артикуляции звуков и их позиционных
различиях[12].
В классификации частей речи арабы в
основном следовали Аристотелю, различая
имена, глаголы и частицы. Ими было четко
выделено понятие специфического для
семитских языков трехсогласного корня,
рассматривались явления аффиксации и
внутренней флексии, впоследствии
повлиявшие на концепции европейских
ученых, включая основоположника
сравнительно-исторического языкознания
Ф. Боппа. Привлекали внимание арабских
ученых и такие моменты, как аналогия,
влияние частоты употребления слов на
их состав и т. д. Что касается синтаксиса,
то обычно указывают, что хотя, с одной
стороны, он был разработан относительно
меньше, чем другие аспекты грамматики,
однако наряду с этим именно в арабской
традиции существовала наиболее
разработанная синтаксическая концепция.
Вместе с тем, предмет синтаксиса несколько
отличается от привычного для европейцев,
поскольку к нему относили и изучение
окончаний слов, тогда как морфология
занималась корнем с огласовками. Основной
темой синтаксических изысканий арабских
ученых являлось употребление в предложении
тех или иных грамматических форм
(падежей, наклонений и др.).
В
области фонетики указывают на то
обстоятельство, что в отличие от
представителей античного языкознания
арабские грамматисты делали четкое
различие между буквой и звуком, указывая
на несоответствие между написанием и
произношением. Единицей анализа для
них были в первую очередь согласные, а
также долгие гласные, тогда как краткие
гласные как особые сущности не выделялись.
Само описание звуков строилось главным
образом на физиологическом принципе
(т. е. на основе артикуляции), хотя в
определенной степени принимались во
внимание и акустические характеристики.
Различались звуки с голосом и без голоса,
протяжные и непротяжные, закрытые и
открытые, а также – по степени подъема
языка – «приподнятые» и «неприподнятые»
звуки. Сам Сибавейхи различал шесть
мест образования звуков и давал
классификацию в соответствии с ними;
в дальнейшем грамматисты предложили
ряд достаточно точных характеристик
артикуляций отдельных звуков, а также
описали их комбинаторные изменения.
Выделялась в арабской традиции и такая
единица, как слог, образуемая из одного
или реже двух согласных посредством
введения огласовки, которую не всегда
четко отграничивали от слога.
Уделялось
внимание и такому характерному для
арабского языка моменту, как наличие в
нем существенных диалектных различий.
Так, важные диалектологические сведения
содержались в работе одного из крупнейших
представителей куфской школы аль-Кисаи[13]
– «Трактат о грамматических ошибках в
речи простого народа».
В
сфере лексикологии особую роль
сыграл труд упоминавшегося выше
багдадского ученого ибн Джинни
«Особенности арабского языка», где
рассматривались наряду с собственно
грамматическими такие проблемы, как
связь слова и значения, употребление
слов и др. Называют также труды ибн
Фариса («Книга о лексических нормах»,
«Предания арабов о своей речи», «Краткий
очерк о лексике»), в которых трактуются
вопросы о словарном объеме арабского
языка, классификации лексики по
употреблению, исконной и заимствованной
лексике, связи обозначаемого и
обозначающего, полисемии, омонимии,
синонимии и т. п.
Наконец,
рассматривая арабскую лингвистическую
традицию, часто подчеркивают, что
наибольшие ее достижения лежат в области
лексикографии. Ее представителями был
собран огромный словарный материал,
представленный в различных типах
словарей. Одним из основателей арабской
лексикографии считается представитель
басрийской школы, учитель Сибавейхи
Халиль аль-Фарахиди (718–791). Словарный
работой занимались и другие ученые, а
наиболее известным стал словарь,
составленный персом по рождению, выходцем
из Шираза аль-Фирузабади (1329–1414) и
названный «Камус» («Океан»), Он приобрел
такую популярность, что этим словом
стали впоследствии называть любой
словарь.
Ставя перед собой
цель показать богатство своего языка,
арабские лексикографы подбирали
множество синонимов для своих слов (500
– для слова «меч», 1000 – для слова
«верблюд» и проч.). Вместе с тем отмечалось,
что далеко не всегда средневековые
арабские словари соответствуют
современным лексикографическим
представлениям: зачастую игнорировалась
диалектологическая и историческая
перспектива (хотя были специальные
словари устаревшей и диалектной лексики),
не всегда проводилось различие между
общепринятыми словами и поэтическими
неологизмами некоторых отдельных
авторов, не сразу утвердилась четкость
и системность в самой подаче материала.
Лишь после словарей аль-Джаухари и
аль-Герави установился алфавитный
принцип подачи материала по последней
букве корня, обусловленный направленностью
письма справа налево.
Что
касается проблемы нормы, то ею
признавалось то, что зафиксировано в
Коране. В случае необходимости ее
дополнения (например, при отсутствии
тех или иных слов или отдельных форм)
грамматисты ориентировались на речь
представителей наиболее «чистого»
(т. е. близкого к Корану) языка, каковыми
считались представители кочевых
(бедуинских) племен, поскольку им меньше
приходилось соприкасаться с языками
других народов. Допускалось и
конструирование (понимавшееся как
воссоздание изначально существовавшего,
но неизвестного) отдельных форм слов
по аналогии, хотя и здесь, как и в античной
традиции, шли споры между аналогистами
и аномалистами. Существовал и компромиссный
вариант, представленный у Ибн Джинна,
допускавший оба способа, но отводивший
речевому обиходу заслуживающих доверия
информантов первенствующую роль.
Что
касается других языков, с которыми
соприкасались арабские ученые, то хотя
в той или иной степени ими могли
заниматься, но подлинно достойным
объектом изучения они не считались. Не
было и сколько-нибудь серьезных попыток
рассматривать их в сравнительном плане.
Идея исторического развития языка в
собственном смысле слова также осталась
чужда арабской лингвистике. Считалось,
что раз Коран не сотворен, а существует
извечно (ведь пророк Мухаммед лишь
ознакомил людей с ним), извечен и язык,
на котором он написан и который не может
меняться. Конечно, нельзя было не
заметить, что тем не менее язык изменяется,
но изменения эти (как и в других традициях)
трактовались исключительно как «порча»,
от которой следует оберегать литературный
язык. Даже Ибн Джинни, признававший, что
язык создан не сразу, допускал создание
новых слов, т. е. изменения в лексике,
но отрицал их в грамматике.
В
рамках арабской традиции рассматривается
и созданная во второй половине XI в.
работа «богатыря тюркологии» Махмуда
аль Кашгари «Диван тюркских языков».
Этот многотомный труд квалифицируют
как настоящую энциклопедию тюркских
языков, исключительно богатую по
материалу, в основу которой положено
сравнение как сознательный научный
принцип. Автор исходит из положения,
что первоначально языки мало отличались,
а само возникновение различий связанно
с их историческим развитием. В труде
Махмуда аль Кашгари даются сведения о
грамматике и лексикологии тюркских
языков, указывается на свойства морфем,
отмечаются явления сингармонизма
гласных и те звуковые соответствия,
которые существуют между разными
тюркскими диалектами. Причем чисто
лингвистические сведения сопровождаются
обширными данными относительно истории,
фольклора, мифологии, этнографии тюркских
племен. Таким образом, побуждаемый
стремлением доказать равноценность
родного языка с арабским Махмуд аль
Кашгари фактически выступил в роли
основоположника тюркологии, заявив с
полным основанием: «Я писал книгу,
которая не имеет себе равной. Я изложил
корни с их причинами и выяснил правила,
чтобы мой труд служил образцом. По каждой
группе я даю основание, на котором
строится слово, ибо мудрость вырастает
из простых истин».
Но
замечательный исторический шанс создать
собственную, и притом во многом опережавшую
свое время тюркскую лингвистическую
традицию использован не был. Труд аль
Кашгари так и не послужил «образцом»
для ее возникновения, поскольку оказался
забытым и был открыт и опубликован в
Стамбуле лишь в 1912–1915 гг.
Зарождение славянской и русской лингвистической традиции
Как известно, с IX в. н. э.
начинается существование славянской
письменности (традиционная дата –
863 г.), созданной Кириллом
(Константином) и Мефодием на
языке, получившем название старославянского.
Имея южнославянскую основу, этот язык
не совпадал с живым разговорным языком
какого-либо из славянских племен, а
представлял собой письменный, литературный
язык, созданный для нужд христианской
церкви[14],
использовавшийся главным образом среди
славянских народов, исповедовавших
православие. С течением времени, с одной
стороны, продолжая сохранять свою
основу, он стал видоизменяться на разных
территориях, приобретая местные черты,
благодаря чему возникают варианты
(болгарский, сербский, древнерусский и
др.), получившие название изводов.
С другой стороны, процесс развития самих
славянских языков приводил к тому, что
они все больше и больше расходились с
церковнославянским. Указанные
обстоятельства во многом повлияли на
становление языковедческой традиции
в странах православнославянского мира,
которая зарождается как традиция
описания и изучения именно церковнославянского
языка.
Первым исследованием
такого рода считается трактат болгарского
книжника X в. черноризца (монаха)
Храбра «О письменах», где, излагая
историю создания славянской азбуки,
автор пытается также дать некоторые
сведения о звуковом составе славянской
речи, отмечая, что в ней было 14 звуков,
отсутствовавших в греческом.
Вызванная
изложенными выше причинами потребность
в специальном изучении церковнославянского
языка приводит к появлению ряда грамматик,
создававшихся по образцу греческих и
латинских трудов. Древнейшей из них,
дошедшей до нас, считается приписываемое
жившему в X в. Иоанну Экзарху
Болгарскому[15]
сочинение «Осемь честые слова» («О
восьми частях речи»), сохранившаяся в
многочисленных списках XV—XVII вв.; вслед
за ней появляются и другие грамматики.
С другой стороны, потребность в изучении
латинского языка привела к переводу
знаменитой грамматики Доната, выполненному
известным русским переводчиком Дмитрием
Герасимовым (ок. 1465 – ок. 1530). Этот
перевод использовался в качестве
учебника, несмотря на отразившуюся в
нем тенденцию к архаизации языка,
затруднявшую пользование книгой для
обычного читателя и связанную с так
называемым «вторым южнославянским
влиянием»[16].
Особую
роль в разработке грамматических
вопросов в России сыграла деятельность
Максима Грека (ок. 1475–1556). Потомок
известного аристократического рода
(как полагают, до пострига он именовался
Михаилом Триволисом), долгое время
живший в Италии, бывший затем монахом
Ватопедского монастыря на Афоне и
посланный в Москву для перевода греческих
книг (но не владевший к моменту приезда
ни одним славянским языком), вовлеченный
в религиозно-политические споры и долгое
время проведший в заточении, он оставил
довольно значительное литературное
наследство, в котором большое место
занимали и проблемы грамматики. Знаток
античной лингвистической традиции,
которую он усвоил на родине, пополнивший
затем свое филологическое образование
в гуманистических кругах Италии, Максим
Грек в своих трудах высказывал ряд
мыслей об отдельных семантических и
грамматических вопросах (значение
отдельных слов, употребление тех или
иных частей речи и т. д.). Будучи убежден
в культурном превосходстве греческого
языка и стремясь руководствоваться
прежде всего правилами греческой
грамматики («учение то у нас, у греков
хитро дело, а не у вас»), которым должен
следовать и церковнославянский язык
(«тако же у вас, у русех, подобает бывати»),
Максим Грек считал вместе с тем последний,
в отличие от греческого, языком еще не
упорядоченным и полагал возможным
вносить туда формы, свойственные живой
русской речи (например, заменил в символе
веры глагол «чаяти» на «ждати»: «жду
воскресения мертвых», чем вызвал гнев
ревнителей «древнего благочестия»,
видевших в этом осквернение священного
текста). Характерно, что и во время суда
над Максимом Греком важное место заняла,
на первый взгляд, чисто грамматическая
дискуссия: чтобы устранить совпадение
2-го и 3-го лиц единственного числа в
форме церковнославянского аориста,
Максим заменил ее на форму перфекта, в
чем его противники усмотрели отрицание
вечности божественного бытия, поскольку
перфект, по их мнению, относится к
действиям, имевшим временной предел,
тогда как Максим утверждал, что значение
обеих форм синонимично (как известно,
в ходе дальнейшего исторического
развития в русском языке утвердилась
единая форма прошедшего времени,
восходящая именно к перфекту).
В
соответствии с многовековой традицией
Максим Грек подчеркивал и практическое
значение грамматики, без знания которой
невозможно заниматься никаким литературным
трудом: «Подобает бо… честную науку
мудрую грамматику с прилежанием внимати…
И кто что пишет или книжная письмена
устраняет, или стихи соплетает, или
повести изъявляет или послания посылает,
или что таковых составляет, то все…
грамматикою снискает». Занимался Максим
Грек и словарной работой.
Позднее
число грамматических работ, посвященных
церковнославянскому языку, начинает
расти. Выходят они в основном на территории
Польско-Литовского государства, в состав
которого входили тогда украинские и
белорусские земли. В 1586 г. в Вильне
(ныне Вильнюс) выходит первая печатная
«Словеньска грамматика», а в 1591 г.
ученики Львовского братского училища
издают греко-славянскую грамматику под
названием: «Адельфотес. Грамматика
доброглаголивого Еллинославянского
языка совершенного искусства осеми
частей слова ко наказанию многоименному
Российскому роду во Львове в друкарне
братской, сложена от различных грамматик
студентами иже в Львовской школе».
Важную
роль в становлении славянской
лингвистической традиции сыграла книга
Лаврентия Зизания (50—60-е гг. XVI в. –
после 1634 г.) «Грамматика словенска
совершенного искусства осеми частей
слова и иных нужных». Определяя грамматику
как «известное вежество, еже благо
глаголати и писати», Лаврентий Зизаний,
подобно своим предшественникам, различает
в ее составе орфографию, просодию,
этимологию (т. е. морфологию) и
синтаксис. По античной традиции он
выделяет восемь частей речи (различие,
т. е. относительное местоимение
иже[17],
имя, местоимение, глагол, причастие,
предлог, наречие, союз). Имена распределяются
по пяти падежам: именовному, родительному,
дательному, творительному, виновному
и звательному. Предложение понимается
им как определенное сочетание слов,
выражающее самостоятельную мысль.
Благодаря труду Лаврентия Зизания в
русском языкознании утвердился ряд
терминов, используемых при грамматическом
описании языка[18].
Особое
значение для истории отечественной
науки о языке имеет книга Мелетия
Смотрицкого (? 1572–1630 или 1633) «Грамматики
славенския правильное синтагма», впервые
вышедшая в свет в 1619 г. в Евю близ
Вильно. Оставаясь во многом в рамках
сложившихся грамматических традиций,
ее автор отметил и ряд новых моментов:
наличие, помимо пяти других падежей,
особого «сказательного» (т. е.
предложного) падежа, разряда деепричастных
форм, отсутствовавших в раннем
старославянском, но уже сложившихся к
XVII в., и др. Вплоть до «Российской
грамматики» М.В. Ломоносова работа
Смотрицкого служила основным грамматическим
пособием, а сам Ломоносов отнес ее к
числу книг, которые назвал «вратами
своей учености».
В середине
XVII в. в Москву приезжает для работы
с церковной литературой и преподавания
греческого и латинского языков группа
украинских «ученых старцев», среди
которых особенно выделяется Епифаний
Славинецкий (ум. в 1675). Среди его
филологических трудов известны
латинско-славянский и славяне-латинский
словари (последний создан в соавторстве
с другим «старцем» – Арсением
Корецким-Сатановским) и книга «Лексикон
греко-славяно-латинский». Славинецким
были также созданы получившие впоследствии
название «Филологического словаря»
объяснения терминов Священного Писания.
Ни одна из этих работ при жизни автора
не была напечатана, хотя они пользовались
большой популярностью среди грамотных
людей XVII и даже XVIII в.
Яркой
и своеобразной фигурой в славянской
лингвистической традиции XVII в. был
хорват по происхождению Юрий Крижанич
(? 1617 или 1618—71683). Заподозренный после
приезда в Москву в пропаганде унии с
католической церковью, он был сослан в
Тобольск, проведя в ссылке около полутора
десятилетий. Владея несколькими языками
(кроме славянских, он знал греческий,
латинский, итальянский и немецкий),
Крижанич во время пребывания в России
занялся сравнением русского и славянских
языков с целью выяснения их звукового
и грамматического строя. Считая, что
они связаны общностью происхождения,
которое было наиболее полно отражено
в общем для славян литературном языке
– старославянском, Крижанич вместе с
тем полагал, что этот язык подвергался
порче как под влиянием греческого, так
и местных славянских наречий, вследствие
чего, по мнению Крижанича, существующие
грамматики (включая труд Мелетия
Смотрицкого) описывают его строй в
искаженном виде. Поэтому ученый хорват
поставил перед собою цель обработать
славянский язык таким образом, чтобы
он вернулся к «стародавнему и коренному»
состоянию. Результатом его изысканий
стала изданная в 1666 г. в Тобольске
книга «Грамматично исказание об русском
jезику попа Jурка Крижаница, презванjем
Серблянина», представляющая собой
описание этого изобретенного им
«общеславянского» языка и написанная
на последнем. Считая, что традиция
славянской книжности лучше всего
сохранилась именно в Сербо-Хорватии и
России, Крижанич называет древнеславянский
язык «русским» и соотносит его нормы с
нормами русской и сербской письменности.
Вместе с тем, при всей произвольности
его «реконструкции» и частом смешении
элементов разных славянских языков,
Крижанич оставил ряд представляющих
собой научный интерес наблюдений в
области звуковых сходств и различий
современных ему славянских языков,
образования грамматических форм,
употребления слов и выражений, акцентологии
и т. д.
Однако наряду с
развитием «славянской» лингвистической
традиции, основанной прежде всего на
изучении и описании церковнославянского
литературного языка, в XVII в. начинает
осознаваться и разница между ним и
русским языком именно как разными
языками, что ставит на повестку дня
вопрос о создании собственно русской
грамматики. В 1696 г. появляется изданная
в Оксфорде на латинском языке «Русская
грамматика» англичанина Генриха
Вильгельма Лудольфа, в которой
отмечается, что русские говорят по-русски,
а пишут по-славянски и что церковнославянский
язык считается языком ученым. Однако
формирование отечественной традиции
грамматического описания русского
языка относится уже к следующему –
восемнадцатому – веку.