Файл: Лифтон.Предисл.к рус.изд.pdf

Предисловие к российскому изданию 

This  book  has  special  meaning  for  me,  both  because  it  was  my  first  and  because  the 

psychological issue it explores has never stopped reverberating in my mind. 

 
Эта книга имеет особое значение для меня, как потому, что она была первой моей книгой, 

так  и  потому,  что  психологическая  проблема,  которая  исследуется  в  ней,  никогда  не 
прекращала громко звучать в моем сознании. 

 
I  did  the  research  for  the  book  in  my  late  twenties,  completed  it  in  my  early  thirties,  and  have 

lived with what I consider to be an allergy to totalism of any kind ever since. 

 
Я провел исследование для этой книги в конце третьего десятка лет своей жизни, закончил 

в начале четвертого десятка, и прожил все последующие годы с тем, что я рассматриваю как 
аллергию на тотализм любого вида. 

 
I am especially pleased to make the book available to a Russian audience. To be sure, it is mostly 

about the Chinese Communist thought-reform project and the extraordinary range and intensity of 
that  project.  But  the  Soviet  Communist  regime  clearly  made  an  important  contribution  to  thought 
reform  —  most  concretely  in  the  relentless  confession-extraction  methods  and  more  generally  in 
Marxist-Leninist  stress  upon  criticism,  self-criticism,  and  “ideological  struggle.”  I  believe  it  is 
important for Russian readers to examine some of these aspects of their recent past. 

 
Я  особенно  рад,  что  эта  книга  стала  доступной  российской  аудитории.  Безусловно,  она 

главным  образом  о  китайском  коммунистическом  проекте  «исправления  мышления»  и 
экстраординарном 

диапазоне 

и 

интенсивности 

этого 

проекта. 

Но 

советский 

коммунистический  режим  очевидно  (отчетливо)  сделал  важный  вклад  в  «исправление 
мышления»  —  наиболее  конкретно  в  неустанных  методах  извлечения  признания  и  более 
широко  в  марксистско-ленинистском  акценте  (упоре)  на  критику,  самокритику  и 
«идеологическую  борьбу».  Я  полагаю,  что  для  российских  читателей  важно  исследовать 
некоторые из этих аспектов их недавнего прошлого. 

 
But in the end, this book is less about China or Russia than a certain psychological proclivity of 

the  human  mind  toward  ideological  totalism  —  toward  all-or-none  claims  of  absolute  truth  and 
virtue. In this volume I attribute that attraction to the prolonged dependency associated with human 
childhood  and  the  quest  for  an  omnipotent  guide.  To  that  I  would  now  add  our  special  status  as 
creatures who know that we die, and our quest for some kind of transcendent status that can enable 
us to conquer, or magically eliminate, death. 

 
Но  в  конце,  эта  книга  не  столько  о  Китае  или  России,  сколько  об  определенной 

психологической  склонности  человеческого  сознания  к  идеологическому  тотализму  —  к 
бескомпромиссным претензиям на абсолютную истину и нравственность. В этом издании я 
приписываю эту склонность длительной зависимости, связанной с человеческим детством и 
поисками всемогущей инструкции. К этому я теперь добавил бы наш особенный статус как 
существ,  которые  знают,  что  мы  умираем,  и  наши  поиски  некоторого  превосходящего 
статуса, который может позволить нам победить или волшебно устранить смерть. 

 
As I write these words, both Russia and the United States are engaged in contemporary struggles 

with  totalism.  In  Russia  these  struggles  have  to  do  with  post-Communist  forms  of  government 
control and with religious and secular forms of nationalism. In the United States they are part of a 
dangerous  pattern  of  political  and  military  excess,  of  responding  to  Islamist  apocalyptic  violence 
with  an  American  version  of  such  violence.  I  have  attempted  to  illuminate  this  impulse  toward 
controlling the outcome of history in a recent book, 

Superpower Syndrome: America’s Apocalyptic 

Confrontation  with  the  World.

  That  book  is  much  influenced  by  this  study  of  thought  reform, 

published forty-two years earlier. 

2 

 
В то время, как я пишу эти слова, и Россия, и Соединенные Штаты заняты в современной 

борьбе  с  тотализмом.  В  России  эта  борьба  имеет  отношение  к  посткоммунистическим 
формам  правительственного  контроля  и  с  религиозными  и  светскими  формами 
национализма.  В  Соединенных  Штатах  они  —  часть  опасного  образца  политического  и 
военного  избытка,  ответа  исламистскому  апокалиптическому  насилию  американской 
версией  такого  насилия.  Я  попытался  освещать  этот  импульс  к  управлению  результатом 
истории  в  недавней  книге

  Синдром  супердержавы:  Апокалиптическая  конфронтация 

Америки  с  миром.

  Эта  книга  в  значительной  степени  испытала  на  себе  влияние  изучение 

«исправления мышления», изданного сорока двумя годами ранее. 

 
I offer this edition to Russian readers in a spirit of shared commitment to democratic openness, 

and  to  opposition  to  totalism  in  both  of  our  societies,  as  part  of  our  larger  responsibility  to  the 
human future. 

 
Я  предлагаю  это  издание  российским  читателям  в  духе  общего  обязательства  к 

демократической открытости и к оппозиции тотализму в обоих наших обществах, как часть 
нашей большей ответственности перед человеческим будущим. 

2 июля 2004 
Роберт Джей Лифтон 
Кембридж, штат Массачусетс