ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 25.06.2021
Просмотров: 2808
Скачиваний: 3
На наследие Дильтея опирался в ранних работах Хайдеггер: его лекции по «герменевтике фактичности» посвящены самоистолкованию человека. Исходная хайдеггеровская интуиция заключается в том, что мир дан нам в модусе значимости. Толкование вещей не привносится в них, а принадлежит им изначально. Человек всегда имеет дело с миром как со своим «жизненным миром». В «Бытии и времени» (1927) Хайдеггер выделяет две фундаментальные характеристики человеческого бытия: «расположенность» и «понимание». Понимание связано с «можествованием» - разворачиванием потенциала возможностей, заключенных в человеческом бытии. Самопрояснение понимания проступает в истолковании. Отсюда уже известный «герменевтический круг»: понимание нуждается в истолковании, а истолкование предполагает некоторую понятость истолковываемого. Однако герменевтический круг не следует путать с порочным кругом в логике. Всякое серьезное познание должно отдавать себе отчет в собственных предпосылках. поскольку в основе любого рефлексивного акта лежат нерефлексивные предпосылки (которые Хайдеггер называет «пред-обладанием», «пред-видением» и «пред-схватыванием»), постольку задача герменевта состоит не том, как выйти из герменевтического круга, а в том, как в него «правильно» войти. В поздних работах Хайдеггер отходит от герменевтической программы Бытия и времени, смещая центр тяжести на бытие как таковое (в отличие от бытия сущего, в том числе бытия человека), на его «судьбу» и «историчность». Не без влияния хайдеггеровских идей гёттингенский феноменолог Х.Липпс предпринимает в 1936 попытку создания «герменевтической логики». Ее предмет - живая речь, а не косная морфология суждения, как в классической логике. Последняя, в частности, полностью отвлекается от того обстоятельства, что речь «позволяет нам нечто узнать». Истинное содержание речи надо искать не в высказывании, а в ситуации, где некоторое утверждение или замечание возникает и где оно оказывает определенное воздействие на говорящего. Эти мысли Х.Липпса по праву считаются предвосхищением теории языковых актов, созданной позднее Дж.Сёрлем и Дж.Остином. Связать герменевтические идеи раннего Хайдеггера с тезисами последнего об «историчности» и «брошенности» бытия попытался Х.Г.Гадамер (р. 1900). В его книге «Истина и метод: Основные черты философской герменевтики» (1960) осуществлен синтез герменевтической традиции. Полемизируя с Дильтеем и его последователями, Гадамер показывает, что своеобразие герменевтической позиции расположено вовсе не в методологической плоскости. Своеобразие гуманитарных наук по сравнению с естествознанием надлежит искать не в особенностях метода, а в особом отношении к объекту, составляемому культурно-исторической традицией. Гуманитарное знание в 20 в. оказалось в тисках ложной дилеммы: либо эстетизм и эстетическая тривиализация, либо методологизм и подражание методу точных наук. Выйти за пределы этой дилеммы и призвана философская герменевтика. Последняя, в противоположность объективистски ориентированной теории интерпретации, порывает с идеалом саморастворения исследователя в материале. «Историчность» истолкователя - позитивный момент истолкования. Неприемлем для философской герменевтики и выдвинутый Просвещением идеал беспредпосылочного и «беспредрассудочного» отношения к прошлому. Предрассудки являются не препятствием, а как раз условием познания традиции. Гадамер выдвигает понятие «исторически-действенного сознания»: каждая новая интерпретация того или иного произведения составляет звено традиции, момент ее «события». Интерпретатор никоим образом не является пассивным участником этого события: в ходе истолкования происходит не перемещение интерпретатора в горизонт интерпретируемого автора, а слияние двух горизонтов. В противоположность сциентистскому и историцистскому подходу Гадамер развивает модель интерпретации как вопросов и ответов. Диалектика вопроса и ответа не имеет ничего общего с произвольной игрой автономного субъекта; в разработке этой диалектики Гадамер опирается на Платона и Гегеля. Идеи Гадамера послужили мощным импульсом развитию литературной герменевтики (Х.-Р.Яусс и др.). К Гадамеру примыкает в разработке своей социальной теории Ю.Хабермас. При этом Хабермас подвергает критике ту универсализацию герменевтики, которую мы встречаем у Гадамера, что породило широко известную дискуссию(материалы опубликованы в сборнике Герменевтика и критика идеологии, 1975). Критичность Хабермаса по отношению к философской герменевтике Гадамера не помешала сближени позиций обоих мыслителей в 1980-е годы: развивая свою «теорию коммуникативного действия» и вытекающую из нее этику дискурса, Хабермас активно пользуется герменевтическим понятийным инструментарием (прежде всего такими категориями, как «понимание» и «диалог»).
32. Своеобразие и основные этапы развития русской философии. Проблема исторической судьбы России в «Философических письмах» Чаадаева. Спор западников и славянофилов. Философия «всеединства» Соловьева, учение об абсолюте, Софии и цельном знании.
Своеобразие русской философии
Русская религиозная философия по праву может быть названа феноменом в истории развития мировой мысли – «она в корне, в основной тенденции своей существенно оригинальна» . И это не преувеличение – свидетельством этому непрекращающийся и все возрастающий интерес к русским мыслителям со стороны. Причин появления этого феномена несколько. Прежде всего, Россия в XVIII – XIX в. оказалась местом встречи двух различных духовных, культурных и мировоззренческих традиций. Россия тогда еще действительно жила Православием – и в этом смысле она находилась еще далеко до того внутреннего опустошения, какое уже имело место в Европе. Поэтому русская мысль всегда была религиозной, никогда не оказывалась в разрыве со своей религиозной стихией, и в этом заключается основная причина своеобразия русской философии. С другой стороны, философия в России начала пробуждаться тогда, когда рядом, на Западе, шла напряженная и активная работа философской мысли. Поэтому Россия во многом выступала здесь не в роли первооткрывателя, но в роли ученика, однако ученика весьма своеобразного. Различные идеи, которые проникают в Россию начиная с ереси жидовствующих, будучи привлекательными, в то же самое время во многом не были органичными для русского самосознания. Поэтому развитие русской философии можно сравнить с ростом молодого, талантливого, творчески свободного – в смысле незакомплексованного - и сильного духом ученика, который не просто глотает все, что ему преподают, но что-то принимает, что-то отвергает, и в нем идет сложнейший процесс формирования, который зависит с одной стороны от внешних влияний, с другой – от внутренней глубинной личностной жизни самого человека. Если Европа считала себя потомком античной философии и имела уже терминологию и понятийный аппарат, восходивший к античности (т.к. латинский язык «был и церковно и культурно общим для всего Запада, в то же время непосредственно связывая его с античностью»), то в России ничего подобного не было. Именно поэтому русская философия оказалась в чем-то более свободной, нежели Западная: в этом плане ее можно сравнить с неофитом, который не довольствуется «жизнью по послушанию», а хочет все понять, и поэтому может быть свободен от тех стойких стереотипов, какими богаты люди, выросшие в духовной традиции. Русская философия формируется на фоне и в тесной связи с западноевропейской философией, и в то же время питается совершенно иными соками, имеет корни, восходящие к иной духовной традиции, нежели западное христианство. Н. Бердяев пишет, что русская религиозная мысль «делала дело, аналогичное тому, которое делали в свое время греческие учителя церкви. Как те пользовались высшей философией своего времени, Платоном и неоплатонизмом, для защиты и раскрытия христианской истины, данной в откровении, так русские религиозные мыслители делали то же дело, пользуясь высшей философией своего времени, Шеллингом и германским идеализмом».
Таким образом, своеобразие русской философской мысли было обусловлено сочетанием следующих факторов: 1) глубокая связь с религиозной почвой; 2) наличие на Западе в то время богатой философской жизни; 3) совмещение ученичества и собственного творчества.
Основные этапы развития Русской философии
Владимир Эрн в предисловии к своей книге о первом самобытном русском философе Г.С.Сковороде писал, что русские люди «заранее, так сказать априорно, до всякого фактического исследования, склонныотдавать предпочтение всему, что не наше, преклоняться перед чужим, восхищаться и увлекаться всем пришедшим издалека…. Нет другой культурной нации в мире, которая бы так мало сознавала свои духовные богатства, так мало ценила возможности, ей предстоящие, как Россия». (Такое безалаберное отношение русского человека, конечно, простирается на все стороны своей жизни и истории – ярким свидетельство тому вся история нашей страны в ХХ веке).
Удивительна судьба русской религиозной философии: не успев еще окончательно сформироваться, она была встречена нападками как со стороны кругов позитивистов и материалистов, так и со стороны некоторых церковных кругов, которые обвиняли мыслителей в модернизме, неправославии и неоригинальности. До сего дня даже со стороны некторых патриотов раздаются голоса о том, что ««религиозно-философский ренессанс» оказался на деле интеллектуальным пустоцветом, хуже того – нравственной изменой идеалам русской духовности, падением в пропасть гностической лжемудрости».
Однако следует сразу оговориться, что было бы ошибкой думать, что все мыслители в главном были едины друг с другом. «На одни и те же вопросы они дают нередко различные ответы. Более того, они по-разному ставят, т. е. формулируют эти вопросы, что в значительной степени предрешает и различие в ответах. Помимо того, что существуют различные течения, внутри каждого из этих течений тоже встречаются разногласия, а то и вражда их представителей. О. Г. Флоровский отвергает Федотова - его истолкование христианства. И, конечно, Федотов отвергал концепцию о. Г. АФлоровского. Бердяев отрицал очень многое в учении Мережковского, которого называл в своих книгах человеком двоящихся мыслей. Мережковский выступал против Бердяева. И. А. Ильин в корне отвергал Бердяева с теми его мотивами, которые он именовал бердяевщиной и даже белибердяевщиной. Но и Бердяев отвергал Ильина с его христианской философией сопротивления злу силой. В этом отношении название статьи Бердяева по поводу соответствующей книги Ильина говорит само за себя: "Кошмар злого добра". Этот перечень разногласий и взаимных отталкиваний можно было бы продолжать довольно долго».
Конечно, русская религиозная философия – явление неоднородное и поэтому неоднозначное. Наряду с гениальнейшими прозрениями имеют место и действительные отклонения от православного вероучения. Нашей задачей и будет постараться выбрать все то, что гениально, отказавшись от сомнительного и заведомо вредного.
Проблема исторической судьбы России в «Философических письмах» Чаадаева
В 1829—1831 создает своё главное произведение — «Письма о философии истории» (написано на французском языке), получившее название «Философические письма» после публикации в журнале «Телескоп».
В начале октября 1836 года в России вышла 15-я книга «Телескопа», где в отделе «Науки и искусства» была опубликована статья под оригинальным названием: «Философические письма к г-же ***. Письмо 1-ое». Статья была не подписана. Вместо подписи значилось: «Некрополис. 1829 г., декабря 17». Публикация сопровождалась редакционным примечанием: «Письма эти писаны одним из наших соотечественников. Ряд их составляет целое, проникнутое одним духом, развивающее одну главную мысль. Возвышенность предмета, глубина и обширность взглядов, строгая последовательность выводов и энергическая искренность выражения дают им особенное право на внимание мыслящих читателей. В подлиннике они писаны на французском языке. Предлагаемый перевод не имеет всех достоинств оригинала относительно наружной отделки. Мы с удовольствием извещаем читателей, что имеем дозволение украсить наш журнал и другими из этого ряда писем».
Публикация первого письма вызвала резкое недовольство властей из-за выраженного в нём горького негодования по поводу отлучённости России от «всемирного воспитания человеческого рода», духовного застоя, препятствующего исполнению предначертанной свыше исторической миссии. Журнал был закрыт, а Чаадаев — объявлен сумасшедшим.
«Философическое письмо» Чаадаева (1836), опубликованное в журнале «Телескоп» (в переводе Ал. С. Норова), дало мощный толчок развитию русской философии. Его сторонники оформились в западников, а его критики — в славянофилов. Чаадаев закладывает две основные идеи русской философии: стремление реализовать утопию и поиск национальной идентичности. Он обозначает себя как религиозного мыслителя, признавая существование Высшего Разума, который проявляет себя в истории через Провидение. Чаадаев не отрицает христианство, но считает, что его основная идея заключается в «водворении царства божьего на Земле», причём Царство Божье — это метафора справедливого общества, которое уже осуществляется на Западе (на этом позже делали основной упор западники). Что касается национальной идентичности, то Чаадаев лишь обозначает идею самобытности России. «Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, — пишет он, — мы — народ исключительный». Смысл России — быть уроком всему человечеству. Однако Чаадаев был далёк от шовинизма и веры в исключительность России. Для него цивилизация едина, а все дальнейшие попытки поиска самобытности — суть «национальные предрассудки».
Спор западников и славянофилов
Вопрос о прошлом, настоящем и будущем России, о путях ее развития и роли во всемирной истории, в человеческом сообществе разделил образованное меньшинство на славянофилов и западников. Спор их был задан “Философическим письмом” П. Я. Чаадаева, опубликованным в московском журнале “Телескоп” в 1836 г., где автор, размышляя над судьбами Запада и России, католичества и православия, делал отрицательные выводы об исторической судьбе православной России. Идеи Чаадаева непосредственно “пробудили” два противоборствующих общественных направления: славянофилы, и западники 40-х годов с равным правом могли считать его и своим наставником, и оппонентом. И славянофилы, и западники были подлинными радетелями Отечества, их объединяла неудовлетворенность итогами культурно-исторического развития России, жажда национального самосознания. И те, и другие говорили о необходимости отмены крепостного права, о гражданских правах и свободах. И те, и другие находились в оппозиции к царской бюрократии (но не к самому самодержавию, в отношении которого позиции каждого из участников движений были различными). Славянофилы и западники по-разному оценивали период Московской Руси и реформы Петра I, буржуазный экономический порядок Европы и патриархальные устои России. В поле обсуждаемых проблем был вопрос о назначении искусства, о художественности и народности литературы.
Символично заглавие статьи Хомякова “О старом и новом”, положившей начало в 1839 г. славянофильскому направлению как таковому. В “былом”, “старом” – в русских преданиях и традициях православия и народной нравственности, которая свободна от “барыша”, своекорыстия, нужно искать начало “истинного православия”. “Эти-то лучшие инстинкты души, образованной и облагороженной христианством, эти-то воспоминания древности неизвестной, но живущей в нас тайно, произвели все хорошее, чем мы можем гордиться”. Предание, “преемство жизни” есть необходимейшая основа для ее самосохранения, – писал К. Аксаков. Естественно поэтому преклонение славянофилов перед вековыми устоями монархии, русским общинным строем, христианскими коллективными, а не индивидуальными формами жизни, вплоть до “самоотречения”. Соборность – так со времен первых славянофилов определяется особое качество русского, славянского братства, православного единения разных слоев общества на основе самозабвенного служения “миру”, “общине”, “роду”. В искусстве и литературе славянофилы ценили то, что самобытно, в чем “творит” духовная сила народа. Для Хомякова это были иконы и церковная музыка, для К. Аксакова и Самарина – творчество Н. В. Гоголя, А. К. Толстого, В. И. Даля. В “Мертвых душах” К. Аксаков видел гомеровскую эпичность– целостность, “сильное”, “вечное”, “положительное” начало, связанное с христианским идеалом. “Русская художественная школа”, по мнению Хомякова, была “вопросом жизни и смерти в смысле деятельности нравственной и духовной”. Поиск “внутреннего источника отечественного просвещения” одухотворял самих славянофилов на собственные творческие разыскания: они писали стихотворения и прозу, К. Аксаков был автором экспериментальной российской грамматики, Киреевский издал собранные им оригинальные фольклорные тексты. Представители западничества считали, что достичь процветания Россия может лишь путем сближения с Европой; в бурном росте промышленности, в утверждении гражданских прав личности, в идеалах равенства, в развитии науки, в буржуазном прогрессе видели они залог величия России. Принципиальное значение для западников имела проблема свободы личности, ее независимого развития. Показательна в этом смысле судьба писателя и мыслителя А. И. Герцена. Находившийся за границей в конце 40-х годов, он видит безысходность политической борьбы в России и, не желая “в колодках” служить Отечеству, принимает горькое и исключительно мужественное по тем временам решение: не возвращаться на Родину. Победить гражданскую робость ему помогло твердое убеждение: “в себе самом … уважать свою свободу и чтить ее не меньше, как в ближнем, как в целом народе, ибо только на свободе лица может вырасти действительная воля народа”. В Лондоне Герцен и Огарев основали “вольную русскую типографию”; могучий голос “Колокола” – газеты, выходящей уже в пятидесятые-шестидесятые годы, – будоражил и просвещал далеких соотечественников. Герцен умер в 1870 г. за границей, вернувшись на родину вольным словом. Эпоха 40-х годов объемно представлена Герценом в его знаменитой книге воспоминаний “Былое и думы” (1852–1867), которая по праву считается вершиной творчества писателя.