Файл: Benedictandersonimaginedcommunities.pdf

Сделать презентацию

Скачать файл (7,04Мб)

Заказать решение

ВУЗ: Не указан

Категория: Не указан

Дисциплина: Не указана

Добавлен: 05.12.2023

Просмотров: 296

Скачиваний: 2

ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.

СОЦИАЛЬНАЯ И KYADTYPÎ1AQ
АНТРОПОЛОГИЯ
ЦФС
CONDITIO СОЦИАЛЬНАЯ И КУЛЬТУРНАЯ АНТЮПОЛОГИЯ
Серия основана в 1998 году Центром Фундаментальной Социологии и издается под общей редакцией С. П. Баньковской, Н. Д. Саркитова и А. Ф. Филиппова

BENEDICT
ANDERSON
IMAGINED
COMMUNITIES
REFLECTIONS
ON THE ORIGIN AND SPREAD
OF NATIONALISM

ИНСТИТУТ социологии РАН МОСКОВСКАЯ ВЫСШАЯ ШКОЛА СОЦИАЛЬНЫХ И ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК
ЦЕНТР ФУНДАМЕНТАЛЬНОЙ СОЦИОЛОГИИ
БЕНЕДИКТ
АНДЕРСОН
ВООБРАЖАЕМЫЕ
СООБЩЕСТВА
РАЗМЫШЛЕНИЯ
ОБ ИСТОКАХ И РАСПРОСТРАНЕНИИ
НАЦИОНАЛИЗМА
Перевод с английского В. Г. Николаева
МОСКВА
КАНОН-ПРЕСС-Ц
кучково ПОЛЕ

УДК 316
ББК 60.55
А65
Издание выпущено при поддержке Института Открытое общество (Фонд Сороса) в рамках мегапроекта Пушкинская библиотека edition is published with the support of the Open Society Institute
within the framework of «Pushkin Library» Редакционный совет серии Университетская библиотека»:
Н. С. Автономова, ТА. Алексеева, МЛ. Андреев, В. И. Бахмин, МА. Веденяпина, ЕЮ. Гениева, Ю. А. Кимелев, А. Я. Ливергант, Б. Г. Капустин, Ф. Пинтер, А. В. Полетаев, ИМ. Савельева,
Л. П. Репина, А. М. Руткевич, А. Ф. Филиппов Library» Editional Council:
Natalia Avtonomova
,
Tatiana Alekseeva, Mikhail Andreev, Vyacheslav
Bakhmin, Maria Vedeniapina, Ekaterina Genieva
,
Yuri Kimelev,
Alexander Livergant, Boris Kapustin
,
Frances Pinter, Andrei Poletayev,
Irina Savelieva, Lorina Repina, Alexei Butkevich, Alexander Научный редактор С. П. Баньковская
Андерсон Б.
А65 Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Перс англ. В. Николаева Вступ. ст. С. Баньковской. — МКА-
НОН-пресс-Ц», «Кучково поле, 2001. — с. (Малая серия
«
c o n d it io
H
u m a n a
» в серии Публикации Центра Фундаментальной Социологии»).
В очередную книгу большой серии Публикации ЦФС» (малая серия «CONDITIO HUMANA») мы включили широко известное исследование Б. Андерсона, посвященное распространению национализма в современном мире. Своеобразие трактовки автором ключевых понятий нации и национализма заключается в глубоком социально антропологическом подходе к их анализу. При этом автор учитывает социально-политический и исторический контекст формирования феномена национализма.
Книга предназначена для социологов, политологов, социальных психологов, философов и всех изучающих эти дисциплины 5-93354-017-3
УДК 316
j • х a
#i inn!
ББК 60.55
(G) Benedict Anderson, 1991
© В. Г. Николаев. Перевод с английского, 2001
© С. П. Баньковская. Вступительная статья, 2001
© Название серии CONDITIO HUMANA является зарегистрированным товарным знаком, 1998
© Ю. А. Агеносова. Знак серии «Conditio Humana», 2000
© Издательство «KAHOH-пресс-Ц». Оформление серии, 1998.

Светлана Баньковская
ВООБРАЖАЕМЫЕ СООБЩЕСТВА КАК СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕН
Название знаменитой книги Бенедикта Андерсона у всех на слуху. Формулу воображаемые сообщества освоили даже те, кто никогда не читал знаменитого сочинения. Неудивительно. Кажется, она полностью раскрывает содержание, будучи полемически заострена против всех концепций нации и национализма, предполагающих некоторую объективную, независимую от социальных конструкций составляющую этих феноменов. Андерсон становится на конструктивистскую точку зрения. И может показаться, будто формула эта — действительно исчерпывающая, а дальше, собственно, можно и не читать — итак ясно, что национализм обязан своим возникновением не осознанию подлинно существующей между людьми общности, но конструкции, воображению, чему-то, скорее всего, не подлинному и ошибочному. Но мало того, подобное отнесение концепции Андерсона к конструктивизму способно также внушить мысль, будто для самой социологии здесь, в принципе, нет ничего нового, потому что, в конце концов, все сообщества, строго говоря, вооб ражаемы. Они существуют лишь постольку, поскольку участвующие в них люди воспринимают себя именно в качестве членов таковых. Но что значит воспринимать себя в качестве члена сообщества Почему именно сообщества, а не общества и не государства Все эти вопросы напрашиваются здесь невольно, и пытаясь разобраться в них, по видимости столь невинных, мы понемногу начинаем осознавать масштаб концепции Андерсона и ее поистине фундаментальное значение
С. Баньковская
В самом деле, что значит, скажем, для двух людей представить себя и друг друга членами одного итого же социального образования (малого взаимодействия, отношения, группы — не будем останавливаться на столь важных в принципе, ноне уместных сейчас терминологических тонкостях Во всяком случае, мы не станем сразу же говорить о работе воображения. Потому что воображение предполагает все-таки некоторое усилие, выход за пределы очевидности. В случае простейшего социального взаимодействия такого усилия почти не требуется. Оно дано как нечто самоочевидное, само собой разумеющееся для тех, кто просто видит и слышит друг друга. Быть может, воображение вступает в свои права тогда, когда нам приходится с некоторым уже усилием воспринять как свое то, что рассредоточивается, удаляется от нас в пространстве и времени, что перестает непосредственно говоря языком уже другой традиции — быть нашим жизненным миромП
Но почему обязательно воображение Почему непривычка, не память, неверность, наконец, которая, как проницательно подметил некогда Георг Зиммель, в качестве некоторого дополнительного, сопутствующего основным мотивам элемента, решающим образом способствует сохранению общества ? Мы задаемся, следовательно, вопросом более сложным до какой степени социальные образования, социальные взаимодействия обладают некоторым характером самоочевидности Или еще точнее в какой мере самоочевидность, всегда присущая социальным образованиям, с одной стороны, нуждается в дополнительных мотивационных механизмах для своего поддержания, ас другой — производит, быть может, то самое дополнительное напряжение, которое мы называем воображением И можно легко представить себе, что эта очевидность будет производиться тем труднее, чем большее количество людей, разделенных в пространстве и времени, должно будет ее разделять См Simmel G. Exkurs über Treue und Dankbarkeit // Georg Simmel. Soziologie.
Untersuchungen über die Formen der Vergesellschaftung. Georg Simmel Gesamausgabe.
Bd. 11. Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1989. S. 652—670.

Воображаемые сообщества как социологический феномен Мы подошли пока что к делу только с одной стороны, а именно, со стороны воображения. Но точно также можно подойти и с другой, присмотревшись к тому, что, собственно, означает столь невинный по видимости термин сообщество. Конечно, можно сказать, что прежде всего это термин технический. Вином случае сам Ан дерсон не преминул бы посвятить его толкованию хотя бы несколько строк. Однако и за самой технической стороной дела тоже что-то стоит. Мы рискнем предположить, что это не вполне отчетливо профилированная, но совершенно несомненная идея некоторой тесной общности, чего-то такого, что совершенно определенно не поддается описанию в терминах общество или общественный. Здесь поневоле приходится сделать небольшое отступление. Русский язык, несмотря на все его богатство, не всегда позволяет передать важные оттенки чужой, не нами созданной, нонами заимствуемой терминологии. Для нас в словах общение, община, общество, сообщество, общественный явственен один и тот же корень. Речь идет об общем в томили ином виде. В европейских языках, на которых создавалась социологическая терминология, это выглядит совершенно иначе. Общество здесь производят не от общего, но от общения, имеющего преимущественно характер (делового) партнерства, равноправного сотрудничества независимых индивидов, а не той глубокой, интимной, чуть лине органической связи, о которой напоминает нам русское слово община. Сообщество — другое дело. Это именно общность, основанная на общем, а не на общении. И воображаемое сообщество — это не представляемая возможность общения, но представляемое общее, нечто более интенсивное, чем любого рода общество, нечто более глубоко укорененное, нежели исторически во многом случайные границы «нации-государства», какой бы смысл ни вкладывался в эти границы националистами или их противниками.
Итак, книгу Андерсона можно сразу же поместить в русло добротной, классической социологической традиции. Но при этом она отнюдь не теряет своей оригинальности и глубины. Чтобы выяснить ее значение более
С. Баньковская
подробно, сделаем еще одно отступление. Мы уже выяснили, что и проблематика воображения и проблематика общности как сообщества относятся к области фундаментальных интересов социологии. Посмотрим теперь, например, на то, как определялась национальность в классическом сочинении Макса Вебера Хозяйство и общество. Ввиду принципиального характера рассуждений Вебера, процитируем его подробно С национальностью, как и с народом, в широко распространенном этническом смысле, связано, по меньшей мере, нормальным образом, смутное представление, что в основе того, что воспринимается как совместное, должна лежать общность происхождения, хотя в реальности люди, которые рассматривают себя как членов одной национальности, не только иногда, но и весьма часто гораздо дальше отстоят друг от друга по своему происхождению, чем те, кто причисляет себя к различными враждебным друг другу национальностям. ... Реальные основы веры в существование национальной общности ивы страивающегося на ней общностного действования весьма различны. В наши дни, продолжает Вебер, ввек языковых битв, важнейшее значение имеет языковая общность, а помимо этого возможно, что основой и критерием национального чувства будет результат соответствующего «общностного действования» (те. поведения, основанного на эмоционально переживаемом чувстве общности, а — образование политического союза, прежде всего — государства. Мы видим здесь все достоинства и недостатки классической постановки вопроса. Вебер, конечно же, рассматривает нацию как воображаемое сообщество, притом, что немецкое предполагает более интенсивную, более эмоционально переживаемую общность, нежели английское «community». Но дело здесь не столько враз личиях терминов, сколько в вещах более принципиальных. Вебер рассматривает воображение нации как данное, указывая лишь на основы, ноне на механизм образования такого чувства. Он слишком — на наш сегодняш
*
Weber М Wirtschaft und Gesellschaft. 5. Aufl. Tübingen: Mohr (Siebeck), 1985.
S. 242.

Воображаемые сообщества как социологический феномен
9
ний взгляд — спешит перевести дело в плоскость политических властных образований, прежде всего — государств, хотя справедливо указывает на политический смысл национальных притязаний как один из важнейших моментов. Мы не можем в полной мере удовлетвориться классической постановкой вопроса, потому что очень много всего произошло в двадцатом столетии и даже самые изощренные классические схемы кажутся слишком простыми и слишком уютными, более описательными, нежели объяснительными, во всяком случае, содержательно связанными с социально-политическими реалиями на рубеже XIX и X X веков.
Последние полвека в особенности отмечены бурным развитием разнообразных национальных, освободительных, антиколониальных и прочих движений, распадом многонациональных империй и возникновением новых национальных государств. Роль национальных государств как субъектов экономической и политической активности существенно изменилась в современной международной системе их суверенность становится более относительной с включением в транснациональные и наднациональные международные организации (которые при этом все больше используются новыми национальными государствами в роли нотариусов, удостоверяющих их качество наций, суверенных и равноправных в мировом сообществе. Новое качество современного национального государства отнюдь не снижает накала национализма, но заставляет увидеть в нем то, что в классических интерпретациях отступало на второй план. Однако многообразное теоретизирование относительно национальных процессов, представленное в обширной литературе по национализму, в его характеристике неизменно отмечает (или даже акцентирует) связь с государственной властью и выполнение им функций политической идеологии. Это, в общем, классическая европейская постановка вопроса, продолжение которой мы нашли в социологических формулировках Вебера Обзор этой литературы и сопоставление концепции Андерсона с другими теориями национализма представляется нам в рамках краткого послесловия невозможным. Мы намерены в ближайшее время посвятить этому вопросу отдельную статью
С. Баньковская
Книга Андерсона занимает особое место в ряду исследований национализма потому, что автор, учитывая со циально-политический контекст формирования наций и различного рода национализмов, выходит за рамки традиционного анализа — сравнительно-политического, исторического, социально-экономического или антропологического. Здесь нации и национализм выступают как особые культурные артефакты, самые универсальные ценности в политической жизни, а не как идеологии. Для Андерсона национализм — это, прежде всего, аналитическая категория для обозначения особой констелляции исторических сил, « спонтанная дистилляция сложного пересечения дискретных событий, а не результат социальной эволюции. Он подчеркивает ценностный смысл нации, ее способность мотивировать ценностно ориентированное поведение в современном рационализированном обществе. Что делает нацию той ценностью, за которую можно и умереть — вот, пожалуй, самый насущный вопрос, который не может не заинтриговать любого читателя.
Отвечая на этот вопрос, Андерсон теоретически связывает нации и национализм с трансформациями в универсальных культурных системах (религия, язык, империя, с глубинным изменением в способах восприятия мира. Аналитически эти изменения описаны с помощью универсальных же категорий пространства, времени и движения. Своим существенными особым вкладом визу чение национализма сам Андерсон считает именно анализ изменившегося восприятия времени и пространства.
Нация в такой трактовке выступает как новый, характерный для современного общества, способ связывать воедино, в целостном восприятии, пространство, время и человеческую солидарность. Особенность этого соединения и заключается в том, что оно неосуществимо без воображения, опосредующего и обосновывающего коллективную связь, без унифицирующего воображения, создающего культурно целостные воображаемые сообщества, которые к тому же имеют ценностный характер Наверное, грамматически более точным переводом «imagined com munities» было бы воображенные сообщества. Однако такой вариант
Воображаемые сообщества как социологический феномен В такой трактовке этой темы нетрудно обнаружить скорее дюркгеймианские, нежели веберианские основания предлагаемых Андерсоном понятий воображаемые сообщества — это непросто большие группы людей, которые, за невозможностью личного контакта между ними, солидаризированы унифицированным воображением (в этом смысле всякое человеческое сообщество, как мы уже говорили, чтобы быть таковым, должно быть «вооб ражаемо»*, будь то лации или первичные группы. Подчеркивая их ценностный характер, Андерсон сближает их, скорее, с дюркгеймовским моральным сообществом, скрепленным унифицированными верованиями и обычаями. Национализм, таким образом, выступает как своего рода религия современного общества, сулящая человеку бессмертие в вечном существовании нации, к которой он себя причисляет в своем воображении. В свою очередь, воображение не есть просто некая спонтанная, продуктивная способность в кантовском смысле, а ценностные представления — непросто порождения человеческого духа, какими они, по сути, выступают у Вебера. Человеку изначально свойственна потребность в ценностных ориентирах. Но каким образом он удовлетворяет ее Сама по себе идея, говорит Дюркгейм в Заключении к Элементарным формам, недостаточна. Дело непросто в том, что верующий знает некую истину, которой не знает неверующий. Дело еще ив том, что он чувствует в предполагает определенную завершенность процесса воображения, тогда как, чтобы сохранять свое качество целостности и реальности, такое сообщество должно воображать себя непрерывно, постоянно генерировать себя в воображении и актуализировать в действиях, направляемых этим воображением, поэтому содержательно более адекватным представляется вариант воображаемые (постоянно воображаемые) сообщества
Ср. в очень характерном контексте Чтобы вообще существовать, все сообщества должны быть воображаемы. То, что его интеллектуальный наследник, Бенедикт Андерсон, показал столь удачно применительно к обширному антиколониальному национализму X X в, относится, конечно, и к любому сообществу лицом-к-лицу, и к самому малому австралийскому клану (Fields К. Е Translators Introduction // Dürkheim Emile.
The Elementary Forms of Religious Life / A New Translation by Karen E. Fields. New
York etc.: The Free Press, 1995. P. XXXIII).
**
C
m
.:
Durkheim É. Les formes élémentaires de la vie religieuse. Le système totèmique en Australie. Quatrième Édition. Paris: Presses Universitaires de France, 1960. Кн. первая, гл. 1 Определение религиозных явлений и религии
С. Банъковская
себе особую силу, позволяющую справиться, например, с жизненными невзгодами. А для этого недостаточно думать. Надо действовать, действовать совместно. Именно в этом основополагающее значение культа, позволяющего, так сказать, «овнутрять внешнее, переводить его в ценностный план. Национализм, как его описывает Ан дерсон, именно таков это не идея, полученная посредством размышлений, но размышления, оттолкнувшиеся от практики, подкрепленные практикой, усиленные многократно исторической констелляцией, дистиллированные, как говорит Андерсон, в форму самого интенсивного ценностного представления, граничащего с квази-ре- лигиозной верой. Национализм предлагает вместо традиционных религиозных верований секуляризованную трансформацию фатальности в непрерывность, случайности в смысл»*.
Каковы же необходимые для подобной трансформации условия возникновения националистических коллективных представлений, изменяющие восприятие пространства и времени Их Андерсон находит в движении, которое он называет паломничеством. Именно в перемещении по территории большого политического пространства империи — из колониальной периферии в имперские центры и обратно, паломники приобретают новое представление о территориальной протяженности, о качестве пространства, о пространственных идентификациях. Унифицирующие возможности империи, в сочетании с мобильностью паломников, осуществляющих эти возможности, во многом определяют и территориальные границы нации. Развитие национализма как мировоззрения начинается с изменяющегося восприятия пространства. При этом утрата возможностей широкой самоидентификации внутри языкового сообщества на основе некоторого великого сакрального языка, а равным образом и особенности имперского управления и имперской социально-бюрократической структуры, ограничивающей и узко канализирующей социальную динамику высту
* Anderson В Imagined Communities. P. 19.
** Это вообще один из важнейших аспектов исследования Андерсона, потому что здесь показан в самом узком смысле слова социальный ме

Воображаемые сообщества как социологический феномен
13
пают не столько в качестве причин сколько в качестве конституэнт, составляющих сложной исторической констелляции, в которой странствия в имперском пространстве обрели ключевое значение для становления национализма. Однако перемещения в пределах империи сами по себе не могут произвести нации как таковой, ибо имперское этническое многообразие не обеспечивает совпадения политических и культурных границ. Такой образец, как явствует из андерсоновского анализа, может предложить американский национализм, который создал модель первого национального государства, достойную подражания и воспроизведения в европейских условиях.
Здесь стоит отметить одно немаловажное обстоятельство. Как и всякий ученый, исследуя, экспериментируя и открывая неизведанные области опыта и способы восприятия, Андерсон, по всей видимости, не удержался от соблазна испытать их и на себе, принимая националистическое видение проблемы национализма, так сказать внутрь своего исследования. То и дело в книге встречаются замечания по поводу провинциального европейского понимания национализма, неоправданных евро поцентристских толкований национализма, «узкоевро пейского представления о нации и т. п. Стремление Ан дерсона утвердить американскую модель национализма в качестве образца для последующего воспроизведения на постимперских пространствах и акцентирование роли креольских пионеров, поддерживающих своими перемещениями процесс национального строительства, заставляет вспомнить пафос американской истории и социологии фронтира. Ее представители всячески подчеркивали роль продвигаемой границы в формировании американской культуры и нации и не склонны были преувеличивать значение ее европейских зачатков. Это, конечно, не обязывает и нас следовать тем же путем — мы только должны понимать, что такое видение пробле
ханизм, транслирующий сложное устройство имперского пространства в характерные проблемы социальной мобильности и карьерного роста больших категорий людей, а отсюда — в специфическую энергетику националистической мотивации местных элит.
* См Turner F. The Frontier in American History. N. Y.: Henry Holt & Co,1920.

С. Баньковская
мы имеет как свои преимущества, таки свои издержки. Аргументом в пользу утверждения именно американского национализма как наиболее идеального типа национализма может служить его точное следование националистическому императиву совпадения культурных языковых и политических (бывших колониально-адми нистративных) границ, чего нет нигде в Европе (унифицировать, модифицировать культурные идентичности индивидов можно, лишь отрывая их от прежнего локализованного культурного образца, грубо говоря, от почвы, территории, подкрепляя символическое преобразование пространства физическим перемещением).
Европейские модели официального национализма, формируемые наверху и осуществляемые проведением различного рода образовательных, языковых политик или культурных революций, Андерсон рассматривает как реакцию правящих имперских элит на унифицирующее воздействие печатного капитализма и распространение родного языка как средства коммуникации. Ключевой характеристикой официального национализма, принимаемой для моделирования и подражания, выступает именно его государственная форма и политические способы унификации язык, чтобы стать средством унифицированной коммуникации в пределах определенной политической территории, должен стать государственным, приобрести политический статус. Эта модель национализма, в отличие от американской, не обладает преимуществом естественности совпадения языковых и политических границ, это совпадение должно быть обеспечено особого рода официальной политикой. И хотя нацио
* Наряду с устройством социальной структуры империй, печатный капитализм выступает у Андерсона в качестве важнейшего социального механизма, действие которого объясняет образование общностей, рассредоточенных на большом пространстве и к тому же объединяемых в качестве публики, помимо всего прочего, корыстным интересом издателей Ср. также стем, что говорил М. Вебер (см. выше В качестве классического примера такой политики Андерсон приводит уваровскую «русификцию», основанную на принципе единства православия, самодержавия и народности. Однако здесь несколько сомнительной представляется трактовка Андерсоном понятия народность, всю многозначность которого в русском языке (политическую, моральную, духовную) он сводит, вслед за Сетон-Уотсоном, к этничности, национальности (р. 87).

Воображаемые сообщества как социологический феномен
15
налистический императив конгруэнтности политических и культурных границ все больше проявляет свою несостоятельность в эпоху заката нации-государства», столкнувшегося с глобальной дилеммой «супранационализма и инфранационализма»*, говорить о его скором исчезновении не приходится. Неустойчивость и ослабление этого императива в уже сложившихся, старых, национальных государствах, компенсируется его актуальностью и воспроизведением в новообразованных, где заново воспроизводятся модели официального национализма, хотя ив менее интенсивной форме. Таким образом, унификация, осуществляемая официальным национализмом это образец его пространственно-временного единства он не только унифицирует культурное и политическое пространство в настоящем, но и передается в качестве модели для воспроизводства в будущем, для новых государств.
Особое внимание в своем исследовании Андерсон уделяет языку как способу воображения, опосредующему единение нации. Если изменчивые территории, с которыми идентифицируется сообщество, сложные траектории паломничества, подвижные, реальные и представляемые границы суть характеристика пространственная, то языковое опосредование воображения есть характеристика временная. Язык делает прошлое переживаемым в настоящем, прошлое и настоящее сливаются в одновременности. Эта одновременность фиксируется актуальным озвучением (написанием и прочтением) символических форм, тем самым осуществляя в этой непрерывности реальность существования воображаемого сообщества. Язык — это то, что придает естественность нации, подчеркивает ее фатальность, непроизвольность и бесконечность с ее неопределенностью начала и окончания. Когда появился язык Когда появилась нация как моральное сообщество Вопросы эти — риторические, точнее говоря, ответы на-них не предполагаются риторикой национализма. Естественность языка как бы обосновывает правомерность забвения (научно исторически уста См Хобсбаум Э Нации и национализм после 1780 года / Пер. А. А. Васильева. СПб.: Алетейя, 1998. С. 295.

С. Баньковская
нов ленных) истоков нации. Забвение — существенный фактор в формировании нации — дается ей в языке.
Особо следует отметить характерный для Андерсона стиль анализа он не только выделяет основополагающие принципы и категории, направляющие логику развития наций и национализма, но стремится выявить конкретные социальные механизмы их действия. Это относится и к анализу пространственных факторов, конституиру ющих нацию и формирующих националистическое мировоззрение (таких, как империи, паломничества, оформление границ и др, и временных (выстраивание националистических нарративов, истории, формирование национального языка. В этом исследовании мы находим непросто констатацию факта, например, копирования готовых моделей официального национализма в политике новообразованных национальных государств, но, что особенно ценно для читателя-социолога, детально описанную грамматику процесса этого воображения нации на примере развития переписи, карты и музея.
Таковы основные моменты, на которые мы бы хотели обратить внимание читателя. Издавая книгу Андерсона в стране, где проблема национализма столь остра, соблазнительно было воспользоваться удобным случаем ивы сказать свои соображения о национальном вопросе на постимперском пространстве. Но, пожалуй, более уместным в рамках общего замысла серий Центра фундаментальной социологии будет другое. Воображаемые сообщества при всех недостатках, которые найдет придирчивый критик — образцовое социологическое сочинение новейшего времени. Изощренный анализ, глубокое владение предметом, теоретическая состоятельность в самых тонких вопросах, не разъединенная, но соединенная с анализом предмета, наконец, невероятная легкость как симптом невероятной учености — все это позволяет считать книгу Андерсона моделью фундаментального социологического исследования
Renan Е Qu’ est-ce qu’une nation? // Oeuvres completes. Paris, 1947—61. Vol. 1.
P. 887—906. Связывая угрозу для национализма с прогрессом истории как науки, Ренан возвращает нас к известной мысли Б. Паскаля о том, что видимость естественности происхождения основывается на произволе правде узурпации (см, напр Паскаль Б. Мысли. М Изд-во имени Сабашниковых, 1995. С. 94.).

1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 24

ВООБРАЖАЕМЫЕ
СООБЩЕСТВА
РАЗМЫШЛЕНИЯ ОБ ИСТОКАХ
И РАСПРОСТРАНЕНИИ
НАЦИОНАЛИЗМА

Маме и Тантьетт с любовью и благодарностью
ОТ АВТОРА
Как станет ясно читателю, на мои размышления она ционализме глубоко повлияли работы Эриха Ауэрбаха, Вальтера Беньямина и Виктора Тернера. При подготовке книги мне очень помогли критические замечания и советы моего брата Перри Андерсона, Энтони Барнетта и
Стива Хедера. Неоценимую помощь оказали мне также Дж. Э. Баллард, Мохамед Чамбас, Питер Катценштайн, покойный Рекс Мортимер, Фрэнсис Малхерн, Том Нейрн, Си- раиси Такаси, Джим Сигел, Лора Саммерс и Эста Ангар. Разумеется, их дружелюбная критика отнюдь не может считаться причиной недостатков этого текста, вся ответственность за которые лежит только на мне. Следует, наверное, добавить, что по образованию и профессии я специалист по Юго-Восточной Азии. Надеюсь, это признание объяснит некоторые отразившиеся в книге пристрастия и выбор приводимых примеров, а также снизит ее мнимо глобальные претензии
Он считает своей задачей гладить историю против шерсти.
Вальтер Бенъямин,
Истолкования
Так из скрещенья всех пород в тот век Возникла смесь — английский человек:
В набегах дерзких, где из года в год Сплетались с лютой страстью бритт и скотт,
Чьи дети, овладев повадкой слуг,
Впрягли своих коров в романский плуг.
С тех пор сей полукровный род возник,
Бесславен, беспороден, безъязык,
Без имении в венах англичан Струилась кровь толь саксов, толь датчан. Высокородных предков бурный нрав,
Все что возможно на земле поправ,
Сводил их похотливых дочерей С людьми почти всех наций и мастей.
В сем выводке, от коего тошнит,
Кровь чистокровных англичан бежит...
Из поэмы Даниэля
Дефо «Прирожденный
англичанин»

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ
Кто бы подумал, что буря свирепствует тем сильнее, чем дальше позади остается рай?
Вооруженные конфликты 1978— 1979 гг. в Индоки тае, давшие прямой повод для написания первого варианта Воображаемых сообществ, теперь, по прошествии всего-то двенадцати лет, кажутся уже принадлежащими другой эпохе. Тогда меня тревожила перспектива грядущих полномасштабных войн между социалистическими странами. Теперь половина из них отправилась в лучший мира остальные живут в опасении скоро за ними последовать. Войны, с которыми сталкиваются выжившие гражданские войны. Скорее всего, к началу нового тысячелетия от Союза Советских Социалистических Республик не останется почти ничего, кроме. респуб лик.
Нельзя ли было как-то все это предвидеть В 1983 г. я писал, что Советский Союз в такой же мере'наследник донациональных династических государств XIX века, в какой и предвестник интернационалистического порядка века. Однако, отслеживая националистические взрывы, сокрушившие огромные многоязычные и поли этнические государства, управляемые из Вены, Лондона, Константинополя, Парижа и Мадрида, я не смог увидеть, что маршрут уже проложен, по крайней мере для Москвы. Какое меланхолическое утешение наблюдать, что история, похоже, подтверждает логику Воображаемых сообществ лучше, чем это удалось сделать их автору!
За истекшие 12 лет изменился не только облик мира. Поразительные изменения произошли ив изучении национализма как качественные (в методе, масштабах, утонченности, таки чисто количественные. Только на анг

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
лийском языке вышли в свет (если назвать лишь немногие ключевые тексты):
«Нации до национализма Дж. Э. Армстронга (1982);
« Национализм и государство Джона Брёйи (1982);
« Нации и национализм Эрнеста Геллнера (1983);
« Социальные предпосылки национального возрождения в Европе Мирослава Хроха (1985);
« Этнические истоки наций Энтони Смита (Националистическая мысль и колониальный мир П. Чаттерджи (Нации и национализм после 1788 года Эрика Хоб- сбаума (Эти книги, благодаря своему широкому историческому охвату и теоретической силе, сделали традиционную литературу поданному вопросу в значительной степени устаревшей. Благодаря в том числе и этим работам колоссально возросло количество исторических, литературных, антропологических, социологических, феминистских и иных исследований, в которых объекты этих областей изучения связывались с национализмом и нацией1.
Адаптировать Воображаемые сообщества к требованиям, которые предъявляют эти обширные изменения в мире ив тексте, — задача, которая в настоящее время мне не по силам. А потому, видимо, лучше будет оставить эту книгу в значительной степени «неотреставрирован- ным» памятником того времени, с присущим ему характерным стилем, силуэтом и настроением. При этом меня утешают две вещи. С одной стороны, полный и окончательный результат процессов, происходящих в старом социалистическом мире, пока еще остается сокрыт вне ясности будущего. С другой стороны, идиосинкратиче ский метод и интересы Воображаемых сообществ до сих пор остаются, как мне кажется, на передовых рубежах новейшей науки о национализме — и по крайней мере в этом смысле остаются не вполне превзойденными.
В настоящем издании я лишь попытался исправить ошибки в фактах, концепциях и интерпретациях, которых мне следовало бы избежать еще при подготовке первоначальной версии. Эти исправления — так сказать, в духе 1983 г. — включают несколько изменений, внесенных в текст первого издания, а также две новые главы
Предисловие ко второму изданию
23
которые по существу имеют характер самостоятельных приложений.
В основном тексте я обнаружил две серьезные ошибки перевода по крайней мере одно невыполненное обещание и один вводящий в заблуждение акцент. Не умея в
1983 г. читать по-испански» я неосмотрительно положился на английский перевод Noli те tangere Хосе Рисаля, выполненный Леоном Мария Герреро» хотя были и более ранние переводы. Только в 1990 г. я обнаружил, насколько обворожительно версия Герреро портила оригинал. Приводя большую и важную цитату из работы Отто Бауэра
«D/e Nationalitätenfrage und die Sozialdemokratie»*, я лениво положился на перевод Оскара Яси. Позднейшая сверка с немецким оригиналом показала мне, насколько приводимые Яси цитаты окрашены его политическими пристрастиями. По крайней мере в двух местах я опрометчиво пообещал объяснить, почему бразильский национализм развился так поздно и своеобразно по сравнению с национализмами других стран Латинской Америки. В настоящем тексте я попытался выполнить нарушенное обещание.
Частью моего первоначального плана было подчеркнуть, что национализм зародился в Новом Свете. У меня было ощущение, что лишенный самосознания провинциализм издавна искривляет и искажает теоретизирование поданному вопросу. Европейские ученые, привыкшие тешить себя мыслью, что все важное в современном мире зародилось в Европе, вне зависимости оттого, были они за или против национализма, с необыкновенной легкостью брали за отправную точку в своих построениях этноязыковые национализмы второго поколения (венгерский, чешский, греческий, польский и т. д. Во многих отзывах на Воображаемые сообщества я с удивлением для себя обнаружил, что этот евроцентристский провинциализм таки остался совершенно непоколебленным, а основополагающая глава о роли Америк — по большей части незамеченной. К сожалению, я не нашел лучшего способа сразу решить эту проблему, кроме как переименовать главу 4, назвав ее Креольские пионеры Национальный вопрос и социал-демократия» нем. Прим. пер
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
В двух приложениях предпринимается попытка исправить допущенные в первом издании серьезные теоретические изъяны. В дружеской критике неоднократно высказывалось мнение, что глава 7 (Последняя волна) слишком упрощает процесс, посредством которого моделировались ранние национализмы третьего мира. Кроме того, в этой главе не был серьезно рассмотрен вопрос о роли локального колониального государства (в отличие от метрополии) в оформлении этих национализмов. В тоже время я с нелегким сердцем осознал, что тому, что я считал существенно новым вкладом в размышление о национализме — а именно, анализу изменяющегося восприятия времени, — явно недостает его необходимого дополнения анализа изменяющегося восприятия пространства. Блистательная докторская диссертация молодого тайского историка Тхонгчая Виничакула подтолкнула меня к размышлению о том, какой вклад внесла в националистическое воображение картография.
Исходя из этого, в главе Перепись, карта, музей анализируется, как колониальное государство XIX столетия (и политика, вытекавшая из склада его мышления, совершенно того не сознавая, диалектически породило грамматику национализмов, восставшую со временем против него самого. Можно даже сказать, что государство, словно в зловещем пророческом сновидении, вообразило своих локальных противников еще задолго то того, как они обрели свое историческое существование. В формирование этого воображения внесли свой взаимосвязанный вклад абстрактная квантификация/сериализация людей, осуществленная переписью, постепенная логоти- пизация политического пространства, осуществленная картой, и экуменическая, профанная генеалогизация, осуществленная музеем.
Источником второго приложения стало позорное для меня осознание того, что в 1983 г. я цитировал Рена на, нисколько не понимая, о чем он действительно говорил я принял за легкомысленно ироничное то, что было на самом деле вызывающе эксцентричным. Это же ощущение позора заставило меня осознать, что я не предложил сколь-нибудь вразумительного объяснения того, как и почему новорожденные нации вообразили себя древни
Предисловие ко второму изданию
25
ми. То, что в большинстве ученых писаний представало как макиавеллианский фокус-покус, буржуазная фантазия или эксгумированная историческая истина, поразило меня теперь как нечто более глубокое и интересное. Не была ли, скажем, древность в некотором историческом сцеплении необходимым следствием новизны Если национализм ив самом деле, как я предполагал, был выражением радикально изменившейся формы сознания, тоне должно ли было осознание этого разрыва и неизбежное забвение старого сознания создать свой собственный нарратив? С этой точки зрения атавистическое фантазирование, характерное после х годов прошлого века почти для всего националистического мышления, оказывается эпифеноменом; что действительно важно, так это структурное соединение националистической памяти после х годов с внутренними предпосылками и конвенциями современной биографии и автобиографии.
Несмотря на всевозможные теоретические достоинства или недостатки, свойственные этим двум приложениям, каждое из них имеет свои особые, более прозаические ограничения. Все данные для главы Перепись, карта, музей были взяты в Юго-Восточной Азии. В некоторых отношениях этот регион дает замечательные возможности для сравнительного теоретизирования, так как включает ареалы, колонизированные в прошлом едва лине всеми великими имперскими державами (Англией, Францией, Голландией, Португалией, Испанией и Соединенными Штатами, а также неколонизированный Сиам. Тем не менее, надо еще посмотреть, может ли проделанный мною анализ, пусть даже правдоподобный для этого региона, быть убедительно применен ко всему миру. Во втором приложении схематичный эмпирический материал относится почти исключительно к Западной Европе и Новому Свету, регионам, относительно которых мои познания весьма поверхностны. Однако сосредоточить внимание необходимо было на них, поскольку именно в этих регионах впервые всецело обнаружили себя амнезии национализма.
Бенедикт Андерсон
Февраль 1991 г .

1.
ВВЕДЕНИЕ
В истории марксизма и марксистских движений настает время фундаментальных трансформаций, возможно, пока еще не вполне заметных. И самые очевидные их приметы — недавние войны между Вьетнамом, Камбоджей и Китаем. Эти войны имеют всемирно-историче ское значение, поскольку это первые войны между режимами, чья независимость и революционная репутация не вызывают никаких сомнений, и поскольку каждая из противоборствующих сторон ограничилась лишь самыми поверхностными попытками оправдать кровопролитие, опираясь на легко узнаваемую марксистскую теоретическую перспективу. Если китайско-советские пограничные столкновения 1969 года и советские военные вторжения в Германию (1953), Венгрию (1956), Чехословакию) и Афганистан (1980) еще можно было интерпретировать в зависимости от вкуса — в категориях
«социал-империализма», защиты социализма и т. д, то никто, как мне кажется, всерьез не верит, что такая лексика имеет хоть какое-то отношение к тому, что произошло в Индокитае.
Если вьетнамское вторжение в Камбоджу и ее оккупация в декабре 1978 — январе 1979 гг. ознаменовали первую широкомасштабную войну, в признанном смысле слова, развязанную одним революционным марксистским режимом против другого, то китайское нападение на Вьетнам, произошедшее в феврале, быстро закрепило этот прецедент. Только самый легковерный отважился бы биться об заклад, что на исходе нашего века СССР и КНР — оставим в стороне меньшие по размеру социалистические государства — при любом значительном всплеске межгосударственной враждебности с необходимостью окажут поддержку одной и той же стороне или будут

1. Введение
27
сражаться на одной стороне. Кто может быть уверен, что однажды не вступят в драку Югославия и Албания Те разношерстные группы, что так упорно добиваются изгнания Красной Армии из ее лагерей в Восточной Европе, должны вспомнить о той огромной роли, которую играло ее повсеместное присутствие после 1945 г. в недопущении вооруженных конфликтов между марксистскими режимами региона.
Эти соображения призваны подчеркнуть, что после второй мировой войны каждая успешная революция самоопределялась в национальных категориях — Китайская Народная Республика, Социалистическая Республика Вьетнам и т. д, — и, делая это, она прочно укоренялась в территориальном и социальном пространстве, унаследованном от дореволюционного прошлого. И наоборот, то обстоятельство, что Советский Союз разделяет с Соединенным Королевством Великобритании и Северной Ирландии редкостное качество отказа от национальности в своем именовании, предполагает, что он является в такой же степени наследником донациональных династических государств X IX в, в какой и предшественником интернационалистского порядка XXI в.2
Эрик Хобсбаум совершенно прав, утверждая, что марксистские движения и государства тяготели к превращению в национальные не только по форме, но и по содержанию, те. в националистические. И нет никаких оснований полагать, что эта тенденция не будет сохраняться и впредь. К тому же, тенденция этане ограничивается одним только социалистическим миром. ООН почти ежегодно принимает в свой состав новых членов. А многие старые нации, считавшиеся некогда полностью консолидированными, оказываются перед лицом вызова, бросаемого дочерними национализмами в их границах — национализмами, которые, естественно, только и мечтают о том, чтобы в один прекрасный день избавиться от этого дочернего статуса. Реальность вполне ясна конец эпохи национализма, который так долго пророчили, еще очень и очень далеко. Быть нацией это по сути самая универсальная легитимная ценность в политической жизни нашего времени
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
Но если сами факты понятны, то их объяснение остается предметом давней дискуссии. Нацию, национальность, национализм оказалось очень трудно определить, не говоря уже о том, что трудно анализировать. На фоне колоссального влияния, оказанного национализмом на современный мир, убогость благовидной теории национализма прямо-таки бросается в глаза. Хью Сетон-Уотсон, автор самого лучшего и всеобъемлющего текста о национализме в англоязычной литературе и наследник богатой традиции либеральной историографии и социальной науки, с горечью замечает Итак, я вынужден заключить, что никакого научного определения нации разработать нельзя и вместе стем феномен этот существовали существует до сих пор. Том Нейрн, автор новаторской работы Распад Британии и продолжатель не менее богатой традиции марксистской историографии, чистосердечно признается Теория национализма представляет собой великую историческую неудачу марксизма. Но даже это признание вводит в некоторой степени в заблуждение, поскольку может быть истолковано как достойный сожаления итог долгого, осознанного поиска теоретической ясности. Правильнее было бы сказать, что национализм оказался для марксистской теории неудобной аномалией, и по этой причине она его скорее избегала, нежели пыталась как-то с ним справиться. Чем в противном случае объяснить, что Маркс не растолковал ключевое прилагательное в своей памятной формулировке г Пролетариат каждой страны, конечно, должен сперва покончить со своей собственной буржуазией И чем иначе объяснить, что на протяжении целого столетия понятие национальная буржуазия использовалось без сколь-нибудь серьезных попыток теоретически обосновать уместность содержащегося в нем прилагательного Почему теоретически значима именно эта сегментация буржуазии, которая есть класс всемирный, поскольку определяется через производственные отношения Цель этой книги — высказать ряд предварительных предложений по поводу более удовлетворительной интерпретации аномалии национализма. У меня сложи
i . Введение
29
лось ощущение, что при обсуждении данной темы как марксистская, таки либеральная теория увязли в запоздалых птолемеевых попытках спасти явления, а потому настоятельно необходимо переориентировать перспективу в коперниканском, так сказать, духе. Отправной точкой для меня стало то, что национальность — или, как было бы предпочтительнее сформулировать это понятие в свете многозначности данного слова, национальность а вместе с ней и национализм являются особого рода культурными артефактами. И чтобы надлежащим образом их понять, мы должны внимательно рассмотреть, как они обрели свое историческое бытие, какими путями изменялись во времени их смыслы и почему сегодня они обладают такой глубокой эмоциональной легитимностью. Я постараюсь доказать, что сотворение этих артефактов к концу XVIII в было спонтанной дистилляцией сложного скрещения дискретных исторических сил, но стоило лишь им появиться, как они сразу же стали модульными, пригодными к переносу (в разной степени сознательному) на огромное множество социальных территорий и обрели способность вплавлять в себя либо самим вплавляться в столь же широкое множество самых разных политических и идеологических констелляций. Я также попытаюсь показать, почему эти особые культурные артефакты породили в людях такие глубокие привязанности.
Понятия и определения
Прежде чем обратиться к поставленным выше вопросам, видимо, будет целесообразно вкратце рассмотреть понятие нация и предложить его рабочее определение. Теоретиков национализма часто ставили в тупик, если не сказать раздражали, следующие три парадокса (1) Объективная современность наций в глазах историка, с одной стороны, — и субъективная их древность в глазах националиста, с другой. (2) С одной стороны, формальная универсальность национальности как социокультурного понятия (в современном мире каждый человек может
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
должен и будет иметь национальность также, как он имеет полис другой стороны, непоправимая парти- кулярность ее конкретных проявлений (например, греческая национальность, по определению, есть национальность С одной стороны, политическое могущество национализмов — и, с другой, их философская нищета и даже внутренняя несогласованность. Иными словами, в отличие от большинства других «измов», национализм таки не породил собственных великих мыслителей гоббсов, токвилей, Марксов или веберов. У говорящих на многих языках интеллектуалов-космополитов эта пустота легко вызывает некоторую снисходительность. Подобно Гертруде Стайн, впервые воочию столкнувшейся с Оклендом, человек может довольно быстро заключить, что там нет никакого “ там ». Показательно, что даже такой благожелательный исследователь национализма, как Том Нейрн, способен написать такие слова
«“ Национализм — патология современного развития, столь же неизбежная, как “ неврозу индивида, обладающая почти такой же сущностной двусмысленностью, что ион, с аналогичной встроенной вовнутрь нее способностью перерастать в помешательство, укорененная в дилеммах беспомощности, опутавших собою почти весь мир общественный эквивалент инфантилизма, и по большей части неизлечимая»8.
В какой-то мере проблема кроется в бессознательной склонности сначала гипостазировать существование На- ционализма-с-болыиой-буквы (примерно также, как это можно было бы сделать в отношении Возраста-с-заглав- ной-буквы), а затем классифицировать его как некую идеологию. (Обратите внимание если каждый человек имеет тот или иной возраст, то Возраст — всего лишь аналитическое выражение) Намой взгляд, все станет намного проще, если трактовать его так, как если бы он стоял водном ряду сродством и религией, а не либерализмом или «фашизмом».
Таким образом, поступая так, как обычно поступают в антропологии, я предлагаю следующее определение нации это воображенное политическое сообщество, и воображается оно как что-то неизбежно ограниченное, нов тоже время суверенное

1. Введение
31
Оно воображенное, поскольку члены даже самой маленькой нации никогда не будут знать большинства своих собратьев-по-нации, встречаться сними или даже слышать о них, в то время как в умах каждого из них живет образ их общности. Ренан в своей особой вкрадчиво двусмысленной манере ссылался на это воображение, когда писал, что «Or l’essence d’un nation est que tous les individus aient beaucoup de choses en commun, et aussi que tous aient oublié bien des choses» [«A сущность нации в томи состоит, что все индивиды, ее составляющие, имеют между собой много общего ив тоже время они забыли многое, что их разъединяет. Геллнер несколько устрашающе высказывает сопоставимую точку зрения, утверждая Национализм не есть пробуждение наций к самосознанию он изобретает нации там, где их не существует. Однако в этой формулировке есть один изъян. Геллнер настолько озабочен тем, чтобы показать, что национализм прикрывается маской фальшивых претензий, что приравнивает изобретение к фабрикации и фальшивости, а не к воображению и творению. Тем самым он предполагает, что существуют подлинные сообщества, которые было бы полезно сопоставить с нациями. На самом деле, все сообщества крупнее первобытных деревень, объединенных контактом лицом-к-лицу (а, может быть, даже и они, — воображаемые. Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а потому стилю, в котором они воображаются. Жители яванских деревень всегда знали, что связаны с людьми, которых они никогда не видели, однако эти узы были некогда особенным образом воображены — как бесконечно растяжимые сети родства и клиентуры. До совсем недавнего времени в яванском языке не было слова, обозначающего абстракцию общество. Сегодня мы можем представить французскую аристократию ancien régime* как классно, разумеется, воображена она была в качестве такового лишь в очень позднее время. На вопрос Кто такой граф де
X?» — нормальным был бы не ответ член аристократии, а ответ хозяин поместья X », дядя барона де Y» или вассал герцога де Z».
* Старого режима фр. (Примеч. пер
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
Нация воображается ограниченному потому что даже самая крупная из них, насчитывающая, скажем, миллиард живущих людей, имеет конечные, хотя и подвижные границы, за пределами которых находятся другие нации. Ни одна нация не воображает себя соразмерной совсем человечеством. Даже наиболее мессиански настроенные националисты не грезят о том дне, когда все члены рода человеческого вольются в их нацию, как это было возможно в некоторые эпохи, когда, скажем, христиане могли мечтать о всецело христианской планете.
Она воображается суверенной ибо данное понятие родилось в эпоху, когда Просвещение и Революция разрушали легитимность установленного Богом иерархического династического государства. Достигая зрелости на том этапе человеческой истории, когда даже самые ярые приверженцы какой-либо универсальной религии неизбежно сталкивались с живым плюрализмом таких религий и алломорфизмом между онтологическими притязаниями каждого из вероисповеданий и территорией его распространения, нации мечтают быть свободными и, если под властью Богато сразу же. Залоги символ этой свободы суверенное государство.
И наконец, она воображается как сообщество, поскольку независимо от фактического неравенства и эксплуатации, которые в каждой нации могут существовать, нация всегда понимается как глубокое, горизонтальное товарищество. В конечном счете, именно это братство на протяжении двух последних столетий дает многим миллионам людей возможность не столько убивать, сколько добровольно умирать за такие ограниченные продукты воображения.
Эти смерти внезапно вплотную сталкивают нас с главной проблемой, которую ставит национализма именно что заставляет эти сморщенные воображения недавней истории (охватывающей едва ли более двух столетий) порождать такие колоссальные жертвы По моему мнению, для ответа на этот вопрос нужно прежде всего обратиться к культурным корням национализма
КУЛЬТУРНЫЕ КОРНИ
2.
У современной культуры национализма нет более захватывающих символов, чем монументы и могилы Неизвестного солдата. Публичное церемониальное благоговение, с каким относятся к этим памятникам именно в силу того, что либо они намеренно оставляются пустыми, либо никто не знает, кто в них лежит, поистине не имеет прецедентов в прежней истории. Чтобы почувствовать всю силу этой современности, достаточно представить реакцию окружающих на этакого любознательного эрудита, который бы раскрыл имя Неизвестного солдата или стал настойчиво требовать, чтобы в могилу положили настоящие кости. Вот уж поистине кощунство странного, современного типа Однако несмотря на то, что в этих пустых могилах нет ни поддающихся идентификации смертных останков, ни бессмертных душ, они прямо- таки наполнены призраками национального воображения. (Вот почему так много разных наций имеют такие могильные памятники, не испытывая при этом ни малейшей потребности уточнять национальность тех отсутствующих, которые в этих могилах покоятся. А кем еще они могут быть, как до немцами, американцами, аргентинцами значение таких памятников становится еще более ясным, если попытаться представить себе, скажем, Могилу неизвестного марксиста или Памятник павшим либералам. Можно ли при этом избежать ощущения абсурдности Дело в том, что ни марксизм, ни либерализм не слишком-то озабочены проблемой смерти и бессмертия. И если националистическое воображение проявляет такую заботу, тотем самым предполагается его тесное духовное родство с религиозным воображением. Поскольку родство это никоим образом не случай
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
ное, возможно, полезно будет начать рассмотрение культурных корней национализма со смерти как самой последней в широком ряду фатальностей.
Если то, как человек умирает, обычно кажется в той или иной степени зависящим от обстоятельств, то сама его смертность неизбежна. Человеческие жизни полны таких сочетаний необходимости и случайности. Все мы сознаем случайность и неотвратимость нашего особого генетического наследия, пола, эпохи, в которую нам довелось жить, наших физических способностей, нашего родного языка и т. д. Великой заслугой традиционных религиозных мировоззрений (которую, естественно, следует отличать от их роли в легитимации специфических систем господства и эксплуатации) была их озабоченность человеком-в-космосе, человеком как родовым существом и хрупкостью человеческой жизни. Необычайная жизнеспособность буддизма, христианства или ислама на протяжении многих тысячелетий ив десятках самых разных общественных формаций свидетельствует об их творческой отзывчивости ко всеподавляющему бремени человеческих страданий — болезней, увечий, горя, старости и смерти. Почему я родился слепым Почему парализован мой лучший друг Почему умственно отстала моя дочь Религии пытаются дать всему этому объяснение. Великая слабость всех эволюционно-прогрессистских стилей мышления, в том числе и марксизма, состоит в том, что они отвечают на такие вопросы раздраженным молчанием. В тоже время религиозное мышление откликается различными способами и на смутное ожидание бессмертия, как правило, посредством преобразования фатальности в преемственность (карма, первородный грехи т. д. В частности, оно проявляет интерес к связям между умершими и еще не родившимися, к таинству перерождения. Найдется ли хоть кто-то, кто переживал бы зачатие и рождение своего ребенка без смутного понимания комбинации связанности, случайности и фатальности на языке непрерывной преемственности (И опять же, недостатком эволюционно-прогрессистского стиля мышления является едва лине гераклитова враждебность ко всякой идее преемственности

2. Культурные корни
35
Я привожу эти — возможно незамысловатые — замечания в первую очередь потому, что XVIII столетие в Западной Европе знаменует собой не только восхождение эпохи национализма, но и закат религиозных способов мышления. Век Просвещения и рационалистического се- куляризма принес с собой свою собственную современную темноту. С ослаблением религиозной веры страдания, которые вера отчасти приглушала, отнюдь не исчезли. Разрушение рая ничто не делает фатальность более деспотичной. Абсурдность спасения ничто не делает более насущным иной стиль преемственности. Если что и требовалось в то время, так это секулярная трансформация фатальности в преемственность, а случайности — в смысл. Как мы позднее увидим, мало что было (и остается до сих пор) более подходящим для этой цели, чем идея нации. Если национальные государства принять в широком допущении как новые и исторические, то нации, которым они дают политическое выражение, всегда как бы выплывают из незапамятного прошлого и, что еще более важно, ускользают в бесконечное будущее. Национализм обладает магическим свойством обращать случай в судьбу. И мы могли бы сказать вместе с Дебре: Да, то, что я родился французом — совершенно случайно нов конце концов, Франция вечна».
Я вовсе не утверждаю (нет необходимости об этом и говорить, будто появление национализма к концу XVIII в. было произведено эрозией религиозных убеждений или будто сама эта эрозия не требует сложного объяснения. Не имею я ввиду итого, что национализм каким-либо образом исторически сменяет религию. Я всего лишь предполагаю, что для понимания национализма следует связывать его нес принимаемыми на уровне самосознания политическими идеологиями, ас широкими культурными системами, которые ему предшествовали и из которых — а вместе стем ив противовес которым — он появился.
К решению стоящих перед нами задач имеют отношение две культурные системы религиозное сообщество и династическое государство. Обе они были впору своего расцвета само собой разумеющимися системами коорди

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
нат, во многом такими же, как сегодня национальность. А потому принципиально важно рассмотреть, что именно придавало этим культурным системам их самоочевидную достоверность, и вместе стем выделить некоторые ключевые элементы их распада.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 24

Религиозное сообщество
Мало найдется вещей более впечатляющих, чем огромная территориальная протяженность исламской Ум- мы, раскинувшейся от Марокко до архипелага Сулу, Христианского мира, простирающегося от Парагвая до Японии, и буддистского мира, тянущегося от Шри Ланки до Корейского полуострова. Великие сакральные культуры в число которых, исходя из наших задач, можно, пожалуй, включить и конфуцианство) заключали в себе представления о необъятных сообществах. Между теми Христианский мири исламская Умма, и даже Срединное государство которое, хотя и мыслится нами сегодня как китайское, представляло себя в собственном воображении не как китайское, а как центральное — могли быть воображены в значительной степени благодаря священному языку и скрижалям. Взять для примера хотя бы ислам если вдруг в Мекке случалось встретиться ма- гинданао и берберам, ничего не знавшим о языках друг друга ив силу того неспособным устно общаться, они, тем не менее, понимали идеограммы друг друга, потому что священные тексты, общие для них, существовали только на классическом арабском. В этом смысле арабское письмо функционировало на манер китайских иероглифов, творя сообщество из знаков, а не из звуков. (Таким образом, математический язык продолжает сегодня старую традицию. Румыны не имеют ни малейшего представления о том, как тайцы называют «+ », и наоборот однако и те, и другие понимают этот символ) Все великие сообщества классической древности воспринимали себя как центр мира, посредством священного языка связанный с небесным порядком власти. Соответственно, и дальность распространения письменной латыни, пали

2. Культурные корни арабского или китайского теоретически была неограниченной. (На самом деле, чем мертвее письменный язык — те. чем дальше он от разговорной речи, — тем лучше в принципе, каждый имеет доступ к чистому миру зна ков.)
И все же такие сообщества классической древности, объединенные священными языками, отличались по своему характеру от воображаемых сообществ современных наций. Одним из главных отличий была уверенность прежних сообществ в уникальной священности их языков, а, стало быть, и их представления о принятии в свой состав новых членов. Китайские мандарины с одобрением смотрели на варваров, мучительно учившихся рисовать иероглифы Срединного государства. Эти варвары были уже на полпути к полной абсорбции. Полуциви- лизованный человек был гораздо лучше, чем варвар. Такая установка, безусловно, не была исключительным достоянием китайцев и не ограничивалась древностью. Взять, например, следующую политику в отношении варваров, сформулированную колумбийским либералом начала в. Педро Фермином де Варгасом:
«Для дальнейшего роста нашего сельского хозяйства надобно было бы испанизировать наших индейцев. Их ленивый склад характера, тупость и равнодушие к нормальным человеческим устремлениям наводят на мысль, что они произошли от дегенеративной расы, тем более вырождающейся, чем более она удаляется от места своего происхождения. Было бы весьма желательно, чтобы индейцы были истреблены посредством расового смешения с белыми, объявления их свободными отдании иных налогов и дарования им права частной собственности на землю*6.
Насколько поразительно, что этот либерал все-таки предлагает истребить своих индейцев, в числе прочего, путем объявления их свободными отдании дарования им права частной собственности на землю, вместо того, чтобы истреблять их ружьем и микробом, как вскоре после этого стали делать его идейные наследники в Бразилии, Аргентине и Соединенных Штатах Кроме снисходительной жестокости, обратите внимание на космический оптимизм индеец, в конечном счете, исправим —

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
посредством оплодотворения белым, цивилизованным семенем и обретения частной собственности — как, впрочем, и кто угодно другой (Насколько разительно отличается установка Фермина оттого предпочтения, которое европейский империалист стал позднее оказывать чистокровным малайцам, гуркхам и хауса перед полукровками, полуграмотными туземцами, смуглокожими и т. п.).
Но если безмолвные священные языки были посредниками, с помощью которых представлялись в воображении великие глобальные сообщества прошлого, то реальность таких призрачных видений зависела от идеи, в значительной степени чуждой нынешнему западному разуму, а именно идеи неслучайности знака. Идеограммы китайского, латинского или арабского письма былине случайно сфабрикованными репрезентациями реальности, а ее эманациями. Нам известны продолжительные споры о подобающем языке (латинском или родном разговорном) для масс. В исламской традиции вплоть до самого недавнего времени Коран был буквально непереводимым (а потому и не переведенным, ибо истина Аллаха была доступна лишь через незаменимые истинные знаки арабского письма. Здесь нет даже мысли о мире, который был бы настолько отделен от языка, чтобы все языки были для него равноудаленными (а тем самыми взаимозаменяемыми) знаками. В результате, онтологическая реальность постижима лишь через одну-единствен- ную, привилегированную систему репрезентации исти- ну-язык церковного латинского, коранического арабского или экзаменационного китайского. И как истины- языки, они пропитаны импульсом, в значительной степени чуждым национализму импульсом к обращению. Под обращением я понимаю не столько принятие особых религиозных убеждений, сколько алхимическую абсорбцию. Варвар становится подданным Срединного государства, рифф — мусульманином, а илонго — христианином. Вся природа человеческого бытия поддается сакральной обработке. (Сопоставьте престиж этих старых мировых языков, горделиво возвышающихся надо всеми

2. Культурные корни
39
простонародными говорами, с эсперанто или волапюком, которые лежат среди них, не привлекая внимания) В конце концов, именно эта возможность обращения посредством сакрального языка дала англичанину возможность стать папой римским, а маньчжуру — Сыном Неба.
Но даже если священные языки и открыли возможность воображения таких сообществ, как Христианский мир, действительную масштабность и правдоподобность этих сообществ нельзя объяснить одними только священными письменами в конце концов, их читатели были крошечными островками грамотности, которые возвышались над бескрайними океанами необразованности. Для более полного объяснения требуется взглянуть на взаимоотношение между образованными людьми и их обществами. Было бы ошибкой видеть в первых своего рода теологическую технократию. Языки, опорой которых они были, пусть даже и трудные для понимания, не имели ничего общего стой самоорганизующейся невразумительностью, которой обладают жаргоны юристов и экономистов, располагающиеся на обочине представления общества о реальности. Образованные люди были скорее адептами, стратегической стратой в той космологической иерархии, в вершине которой располагалось божественное. Основополагающие представления о социальных группах были центростремительными и иерархическими, а неориентированными на границу и горизонтальными. Удивительную власть папского престола впору его наивысшего могущества можно понять лишь через существование трансевропейского ученого мира, пишущего на латыни, ir такого представления о мире, разделяемого буквально каждым, согласно которому двуязычная интеллигенция, выполняющая роль посредника между разговорным языком и латынью, служила также посредником между землей и небом. (Ужас отлучения является отражением этой космологии.)
И все-таки, несмотря на всю грандиозность и могущество великих религиозно воображенных сообществ, их спонтанная когерентность со времен позднего Средневековья неумолимо угасала. Среди причин этого упадка
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
мне бы хотелось особо выделить только две, напрямую связанные с уникальной священностью этих сообществ.
Первой было воздействие освоения неевропейского мира, которое, главным образом в Европе, однако не только в ней одной, послужило мощным толчком к резкому расширению культурного и географического горизонта, а, тем самыми представлений о различных возможных укладах человеческой жизни. Этот процесс уже отчетливо виден в величайших европейских книгах о путешествиях. Обратим внимание на благоговейное описание Кублай-хана, сделанное в конце XIII в. добрым венецианским христианином Марко Поло:
«Одержав победу, великий хан с великой пышностью и торжеством вступил в главный город, называемый Камбалу. Было это в ноябре. Прожил он там февраль до марта, когда была наша пасха. Зная, что это один из наших главных праздников, созвал всех христиан и пожелал, чтобы они принесли их книгу, где четыре евангелия. Много раз с великим торжеством воскуряя ей, благоговейно целовал ее и приказывал всем баронами князьям, бывшим там, делать тоже. И тоже он делал в главные праздники христиан, как в пасху ив рождество, а также в главные праздники сарацин, иудеев и идолопоклонников. А когда его спрашивали, зачем он это делает, великий хан отвечал:
«Четыре пророка, которым молятся и которых почитают в мире. Христиане говорят, что бог их Иисус Христос, сарацины Мухаммед, иудеи — Моисей, идолопоклонники —
Согомом-баркан (Шакьямуни-бархан), первый бог идолов. Я молюсь и почитаю всех четырех, дабы
тот
из
них, кто на
небе старший воистину, помогал мне».
Но было видно, что великий хан почитает христианскую веру за самую истинную и лучшую...»12.
Что весьма примечательно в этом отрывке, так это не столько спокойный религиозный релятивизм великого монгольского правителя (это все-таки религиозный релятивизм ), сколько установка и язык Марко Поло. Ему, несмотря на то, что он пишет для своих европейских собра- тьев-христиан, просто не приходит в голову назвать Куб- лая лицемером или идолопоклонником. (Несомненно, отчасти потому, что от времен Адама, нашего предка, и доныне не было более могущественного человека, и ни у кого в свете не было стольких подвластных народов, столь

2. Культурные корни
41
ко земель и столько богатств) Ив неосознаваемом употреблении слова наш (которое превращается в их, ив описании веры христиан как самой истинной, а непросто истинной, мы можем разглядеть семена той тер- риториализации вероисповеданий, которая предвосхищает язык многих националистов (наша нация самая лучшая — в состязательном, сравнительном поле).
Какую бросающуюся в глаза противоположность открывают нашему взору первые строки письма, которое персидский путешественник Рика написал в «1712» г. из Парижа своему другу «Иббену»!
«Папа — глава христиан. Это старый идол, которому кадят по привычке. Когда-то его боялись даже государи, потому что он смещал их с такой же легкостью, с какой наши великолепные султаны смещают царей Имеретии и Грузии. Но теперь его уже больше не боятся. Он называет себя преемником одного из первых христиан, которого зовут апостолом Петром, и это несомненно — богатое наследие, так как под владычеством папы находится большая страна и огромные сокровища»14.
Умышленная изощренная подделка католика XVHI столетия является зеркальным отражением наивного реализма его предшественника изв, но теперь уже ре лятивизация» и «территориализация» стали совершенно сознательными и по замыслу политическими. Разве неразумно будет увидеть парадоксальное продолжение этой развивающейся традиции в отождествлении аятол лой Рухоллой Хомейни Великого Шайтана нес ересью и даже нес демоническим персонажем (блеклый маленький Картер едва ли подошел бы на эту роль, ас нациейf?
Второй причиной было постепенное падение статуса самого священного языка. Размышляя о средневековой Западной Европе, Блок писал, что латынь была не только языком — носителем образования, она была единственным языком, которому только и обучали (Это второе только совершенно ясно показывает священность латыни — ни один другой язык не мыслился достойным того, чтобы ему обучали) Однако кв. все стало быстро меняться. Здесь нет нужды задерживать внимание на причинах этой перемены центральное значение печатного капитализма будет рассмотрено ниже. Доста

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
точно напомнить самим себе о ее масштабах и скорости. По оценке Февра и Мартена, 77% книг, напечатанных дог, были все еще на латинском языке (что, тем не менее, предполагает, что 23% книг были уже на народных языках. Если из 88 изданий, напечатанных в Париже в 1501 г, за исключением 8 все былина латыни, то после
1575 г. большинство книг издавалось уже на французском. Несмотря на временное свое возвращение в период Контрреформации, гегемония латинского языка была обречена. И речь здесь идет непросто об общей популярности. Чуть позднее, нос такой же головокружительной скоростью, латынь перестала быть и языком паневро пейской высокой интеллигенции. В XVII в. Гоббс (1588—
1678) был фигурой, известной на всем континенте, потому что писал на истине-языке. С другой стороны, Шекс пир (1564—1616), сочинявший народном языке, был фактически неизвестен поту сторону JIa Манша18. И не стань английский две сотни лет спустя господствующим языком мировой империи, разве не мог бы Шекспир, по большому счету, таки остаться в своей изначальной островной безвестности Между тем, почти современники этих людей, Декарт (1596— 1650) и Паскаль (1623—1662), жившие поту сторону Ла Манша, вели большую часть переписки на латыни у Вольтера (1694— 1778) же практически вся переписка велась народном языке. После
1640 г, по мере того как книг на латыни выходило все меньше и меньше, а на национальных языках все больше и больше, книгоиздание переставало быть интернациональным делом. Словом, упадок латыни был частным проявлением более широкого процесса, в котором сакральные сообщества, интегрированные старыми священными языками, постепенно все более фрагментирова лись, плюрализировались и территориализировались.
Династическое государство
В наши дни, наверное, трудно эмпатически перенестись в тот мир, в котором династическое государство представлялось большинству людей единственно вообразимой

2. Культурные корни
43
«политической» системой. Ибо серьезная монархия в некоторых основополагающих аспектах идет вразрез со всеми современными представлениями о политической жизни. В королевстве все организуется вокруг высшего центра. Его легитимность исходит от божества, а не от населений, которые, в конце концов, являются подданными, а не гражданами. В современном представлении государственный суверенитет полностью, монотонно и равномерно распространяется на каждый квадратный сантиметр законодательно отграниченной территории. В старом же воображении, в котором государства определялись центрами, границы были проницаемыми и нечеткими, а суверенитеты неощутимо переходили один в другой. Довольно парадоксально, но именно отсюда вытекает та легкость, с которой досовременным империями королевствам удавалось на протяжении длительных периодов времени удерживать под своей властью чрезвычайно разнородные и часто даже территориально не соприкасавшиеся друг с другом населения22.
Также необходимо помнить о том, что расширение этих древних монархических государств происходило не только за счет войн, но и благодаря проводимой ими политике брачных отношений — очень отличной по типу от той, которая практикуется сегодня. Через общий принцип вертикальности династические браки объединяли разные населения под новыми вершинами. Парадигматическим в этом отношении был Дом Габсбургов. Известное изречение гласило Bella gérant alii tu felix Austria nube!* Вот как выглядит в несколько сокращенной форме титульное обозначение поздних представителей этой династии:
4Император Австрии Король Венгрии, Богемии, Далма ции, Хорватии, Славонии, Галиции, Лодомерии и Иллирии; Король Иерусалимский и проч Эрцгерцог Австрийский [sic]; Великий Герцог Тосканский и Краковский Герцог Лот[а]ринг- ский, Зальцбургский, Штирийский, Каринтийский, Краинский и Буковинский; Великий Герцог Трансильванский, Маркграф Моравии Герцог Верхней и Нижней Силезии, Модены, Пармы, Пьяченцы и Гуасталлы, Аусшвица и Шатора, Тешена, Фри Пусть воюют другие, ты же, счастливая Австрия лат. (Прим ред
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
уля, Рагузы и Зары; Царственный Граф Габсбургский и Тирольский, Кибургский, Герцскийи Градискский; Герцог Три- ентский и Бриценский; Маркграф Верхних и Нижних Лужиц и Истрии; Граф Гогенемский, Фельдкирхский, Брегенц- ский, Зоннебергский и проч Господин Триеста и Каттаро и повелитель Виндской Марки Великий Воевода Воеводины, Сербии. и т. д Все это, как справедливо замечает Яси, представляло, не без некоторого комизма, летопись бесчисленных браков, мелких приобретений и завоеваний Габсбургов».
В государствах, где было религиозно санкционировано многоженство, существенное значение для интеграции государства имела сложная система многоярусных внебрачных сожительств. Не черпали ли, ив самом деле, королевские родословные свой престиж, не говоря уж об ауре божественности, зачастую из — скажем так — смешения родов Ибо такие смешения были признаками господствующего положения. Характерно, что св. в Лондоне никогда не было правящей английской династии (а может, не было и раньше. А какую национальность приписать Бурбонам?25
В течение XVII столетия, однако — по причинам, на которых намнет необходимости останавливаться, — автоматическая легитимность священной монархии в Западной Европе постепенно приходила в упадок. В 1649 г, вовремя первой из революций современного мира, был обезглавлен Карл Стюарт, иве годы XVII в. одним из важнейших европейских государств управлял уже не король, а Протектор, выходец из плебейских слоев. Тем не менее, даже ввек Поупа и Аддисона Анна Стюарт все еще продолжала исцелять больных возложением королевских рук — средством, к которому прибегали также и Бурбоны, Людовики XV ив просвещенной Франции вплоть до конца
ancien Однако после 1789 г. принцип Легитимности нужно было громко и продуманно защищать, ив процессе этой защиты монархия стала по- лустандартизованной моделью. Тэнно и Сын Неба стали императорами. В далеком Сиаме Рама V (Чулалонг- корн) отправил своих сыновей и племянников ко дворам Санкт-Петербурга, Лондона и Берлина для изучения

2. Культурные корни
45
хитросплетений этой мировой модели. В 1887 гон ввел своим указом принцип наследования-по-законному-пер- вородству, тем самым приведя Сиам в соответствие с цивилизованными монархиями Европы. В 1910 г. эта новая система возвела натрон чудаковатого гомосек- суала, который в прежние времена определенно остался бы ни с чем. Между тем, межмонархическое одобрение его восхождения натрон под именем Рамы VI было закреплено присутствием на его коронации наследных принцев из Британии, России, Греции, Швеции, Дании — и Японии!28
Еще в 1914 г. династические государства в мировой политической системе составляли большинство, но, как мы далее подробно покажем, по мере того, как старый принцип Легитимности молчаливо отмирал, представители многих правящих династий стали довольно быстро приобретать характерный национальный отпечаток. Если армия Фридриха Великого (правившего в 1740—
1786 гг.) была плотно укомплектована чужеземцами, то армия его внучатого племянника Фридриха Вильгельма (правившего в 1797—1840 гг.) была благодаря впечатляющим реформам Шарнхорста, Гнейзенау и Клау зевица уже исключительно «национально-прусской»29.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 24

Восприятие времени
Было бы недальновидно, однако, полагать, будто воображаемые сообщества наций просто вырастали из религиозных сообществ и династических государств и становились на их место. За упадком сакральных сообществ, языков и родословных скрывалось глубинное изменение в способах восприятия мира, которое более, чем чтобы тони было, сделало нацию «мыслимой».
Чтобы прочувствовать суть этого изменения, полезно обратиться к визуальным репрезентациям сакральных сообществ, таким, как рельефы и витражи средневековых церквей или полотна ранних итальянских и фламандских мастеров. Характерной особенностью таких ре презентаций является нечто, обманчиво аналогичное со
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
временной одежде. Пастухи, которых звезда привела к яслям, в которых родился Христос, носят черты бургундских крестьян. Дева Мария изображается как дочь то сканского купца. На многих полотнах рядом с пастухами появляется коленопреклоненный патрон-заказчик в костюме бюргера или дворянина. То, что сегодня кажется несообразным, определенно выглядело в глазах средневековых верующих совершенно естественным. Перед нами предстает мир, в котором изображение воображаемой реальности было всеобъемлюще визуальными акустическим. Христианский мир приобретал свою универсальную форму через мириады специфичностей и партику- лярностей: этот рельеф, тот витраж, эту проповедь, то сказание, эту нравоучительную пьесу, ту реликвию. Хотя трансевропейская интеллигенция, читающая на латыни, была одним из существенных элементов в структурировании христианского воображения, опосредование ее представлений для необразованных масс визуальными и слуховыми творениями, всегда персональными и партикулярными, было не менее важным. Скромный приходской священник, предков и личные слабости которого знал каждый, кто слушал его богослужения, все еще оставался прямым посредником между своими прихожанами и божественным. Это соседство космически-универсально- го и обыденно-партикулярного означало, что сколь бы обширным ни были ни воспринимался Христианский мир, он по-разному являл себя партикулярным швабским или андалусским сообществам в качестве копии их самих. Изображение Девы Марии с семитскими чертами лица или костюмов первого века в реставра торском духе современного музея было немыслимым, ибо у средневекового христианского разума не было представления ни об истории как бесконечной цепочке причини следствий, ни о непреодолимой пропасти между прошлыми настоящим. Как замечает Блок, люди полагали, что неотвратимо приближается конец света, в том смысле, что в любой момент могло произойти второе пришествие Христа святой Павел говорил, что день Господень так придет, как тать ночью. Так, для великого хрониста XII в. епископа Оттона Фрейзингенского было

2. Культурные корни естественно постоянно обращаться к нам, поставленным у конца времен. Блок приходит к заключению, что лишь только средневековые люди пускались размышлять, ничто не было им более чуждо, чем предчувствие огромного будущего, открывавшегося перед молодыми дерзновенным родом человеческим»32.
Ауэрбах дарит нам незабываемый очерк этой формы сознания:
4Бели такое событие, как жертвоприношение Исаака, воспринимать как прообраз жертвенной смерти Христа, так что первое событие как бы предвещает и обещает второе, авто рое исполняет первое, тотем самым сопрягаются два события, которые не соединены между собой ни причинными, ни временными связями, — сопрягаются так, как это вообще нельзя установить рациональным путем в горизонтальном измерении. Сопрягать их таким образом возможно, только если оба события вертикально связаны с Божественным промыслом лишь провидение может замыслить подобным образом историю, и оно одно может дать ключ к ее разумению. Момент здесь и теперь — уже непросто звено в земном протекании событий, но нечто такое, что водно и тоже время всегда было и исполнится в будущем. Строго говоря, для Бога, это нечто вечное, всевременное, нечто уже завершенное в своей земной фрагментарности»33.
Он справедливо подчеркивает, что такое представление об одновременности совершенно чуждо нашему. В нем время рассматривается как что-то близкое к тому, что Беньямин называет мессианским временем, тек одновременности прошлого и будущего в мимолетном настоящем. В таком взгляде на вещи выражение тем временем не может иметь никакой реальной значимо сти.
Наше представление об одновременности складывалось очень долго, и его появление определенно связано — как именно, еще предстоит надлежащим образом выяснить с развитием мирских наук. Однако это представление имеет настолько основополагающее значение, что если не принять его в полной мере во внимание, тонам будет трудно проанализировать темные истоки национализма. Тем, что явилось на место средневековой концепции одновременности-все-время, было (позаимству

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
ем у Беньямина еще один термин) представление о гомогенном, пустом времени, в котором одновременность, так сказать, поперечна, перпендикулярна времени, отмечена не предзнаменованием события и его исполнением, а совпадением во времени, и измеряется с помощью часов и календаря35.
Почему эта трансформация должна была быть так важна для рождения воображаемого сообщества нации, можно будет лучше всего увидеть, если мы рассмотрим базисную структуру двух форм воображения, впервые расцветших в Европе в XVIII в, а именно романа и газеты. Ведь именно эти формы дали технические средства для «репрезентирования»* того вида воображаемого сообщества, которым является нация.
Сначала рассмотрим структуру старомодного романа структуру, типичную не только для шедевров Баль зака, но и для любого современного чтива. Она явно представляет собой средство презентации одновременности в гомогенном, пустом времени, или сложный комментарий к выражению тем временем. Возьмем для иллюстрации сегмент простого романного сюжета, в которому мужчины А есть жена (5) и любовница (С, ау последней, в свою очередь, есть любовник (D). Своего рода временную схему этого сегмента мы могли бы представить следующим образом:
Время:
I
II События А ссорится с В А звонит поте напивается в
С и D лефону С баре занимаются Вделает по- А дома обедает любовью купки с В играет в пул С видит зловещий сон
Заметьте, что на протяжении всей этой последовательности Аи ни разу не встречаются и могут даже не подозревать о существовании друг друга, если С правильно Это можно интерпретировать, как повторное делание настоящим. Прим. ред

2. Культурные корни
49
разыграла свою карту. Но что же тогда реально связывает Аи Два взаимодополнительных представления.
Во-первых» представление о том, что они включены в общества (Уэссекс, Любек, Лос-Анджелес). Эти общества представляют собой социологические образования, обладающие столь прочной и стабильной реальностью, что можно даже описать, каких члены Аи проходят мимо друг друга по улице, хотя и не знакомясь, но при этом будучи все-таки связанными. Во-вторых, представление о том, что Аи запечатлены в умах всеведущих читателей. Только они, подобно Богу, наблюдают, как А звонит С по телефону, Вделает покупки, a D играет в пули видят это все сразу То, что все эти акты выполняются водно и тоже часовое, календарное время, но актерами, которые могут по большому счету ничего не знать друг о друге, показывает новизну этого воображаемого мира, пробуждаемого автором в умах его читателей39.
Идея социологического организма, движущегося по расписанию сквозь гомогенное, пустое время, — точный аналог идеи нации, которая тоже понимается как монолитное сообщество, неуклонно движущееся вглубь (или из глубины) истории. Американец никогда не повстречает и даже не будет знать по именам больше чем небольшую горстку из 240 с лишним миллионов своих со- братьев-американцев. У него нет ни малейшего представления о том, что они в любой данный момент времени делают. Однако есть полная уверенность в их стабильной, анонимной, одновременной деятельности.
Точка зрения, которую я предлагаю, возможно, покажется не такой уж абстрактной, если прибегнуть к краткому анализу четырех художественных произведений, взятых из разных культур и разных эпох, из которых все, кроме одного, неразрывно связаны с националистическими движениями. В 1887 г. отец филиппинского национализма Хосе Рисаль написал роман Не прикасайся ко мнете считающийся ныне величайшим достижением современной филиппинской литературы. Кроме того, это был едва лине первый роман, написанный туземцем, инд и
&х.
Вот как восхитительно он начинается
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
«В конце октября дон Сантьяго де лос Сантос, — или, как его называли, капитан Тьяго», — устраивал прием. Вопреки обыкновению приглашения были разосланы лишь после полудня того же дня, однако еще до этого ив Бинондо, ив других поместьях, и даже в самом городе только и говорили о предстоящем приеме. Капитан Тьяго слыл человеком гостеприимными было известно, что двери его дома — как и его страны — открыты для всех и вся, если речь, конечно, шла не о торговле и не о какой-нибудь новой и смелой идее.
Весть о приеме молниеносно распространилась среди прихлебателей, выскочек и прочей шушеры, которую Господь бог сотворил в превеликой своей благости и с таким усердием размножает в Маниле. Кто принялся начищать ботинки, кто — искать запонки и галстуки, но при этом всех волновала одна мысль как поздороваться с хозяином дома так, чтобы прослыть его давнишним приятелем, а если представится случай — извиниться зато, что не смог выбраться пораньше.
Званый ужин состоялся водном из особняков на улице
Анлоаге, и хотя номера мы не помним, постараемся описать этот дом так, чтобы его легко можно было узнать, если, разумеется, он уцелел после землетрясений. Мы не думаем, чтобы сам хозяин приказал бы его разрушить — такой труд обычно в этих краях берут на себя Бог или Природа, тем самым освобождая наше правительство от излишних хлопот»42.
Пространного комментария здесь, разумеется, ненужно. Достаточно заметить, что с самого начала образ (совершенно новый для филиппинской словесности) приема, который обсуждается сотнями безымянных людей, незнающих друг друга, в разных районах Манилы в конкретный месяц конкретного десятилетия, непосредственно будит в фантазии воображаемое сообщество. Ив выражении один из особняков на улице Анлоаге», который мы постараемся описать так, чтобы его легко было узнать, теми, кто мог бы его узнать, являемся мы-филип- пинские-читатели. Невольный переход дома из внутреннего времени романа во внешнее время повседневной жизни манильского читателя дает гипнотическое подтверждение монолитности единого сообщества, которое охватывает действующих лиц, автора и читателей, движущихся вперед в потоке календарного времени. Обратите внимание также на общий тон. Хотя Рисаль не имеет ни малейшего представления об индивидуальных

2. Культурные корни
51
идентичностях своих читателей, он письменно обращается к ним с ироничной интимностью, словно их взаимоотношения друг с другом не являются нив малейшей степени проблематичными44.
Ничто не дает так почувствовать резкие прерывности сознания в духе Фуко, как сравнение «Noli* с самым известным литературным произведением предшествующего периода, написанным коренным «индио»: «Pinagdaanang
Buhay ni Florante at ni Laura sa Cahariang Albania* История
Флоранте и Лауры в Албанском королевстве Франциско Балагтаса (Бальтасара), первое печатное издание которого датировано 1861 г, хотя написано оно было, возможно, еще в 1838 г Ибо, хотя Балагтас был еще жив, когда родился Рисаль, мир его литературного шедевра во всех основных аспектах чужд миру «Noli». Место действия сказочная средневековая Албания — крайне удалено во времени и пространстве от Бинондо х годов. Герои произведения — Флоранте, албанский дворянин- христианин, и его сердечный друг Аладин, персидский аристократ и мусульманин («моро»), — напоминают нам о Филиппинах одной только связкой христианин — мо ро. Там, где Рисаль умышленно орошает испаноязыч ную прозу тагальскими словами для создания реалистического, сатирического или националистического эффекта, Балагтас, сам не того сознавая, вкрапляет в свои тагальские четверостишия испанские фразы просто для того, чтобы повысить великолепие и звучность своего поэтического слога. Если «Noli» было рассчитано на то, чтобы его читали, тона то, чтобы его пели вслух. Поразительнее всего то, как Балагтас обращается со временем. Как отмечает Лумбера, развертывание сюжета не соответствует хронологическому порядку. История начинается in médias res*> так что полный ее смысл доходит до нас лишь через последовательный ряд речей, служащих короткими ретроспекциями»46. Из 399 четверостиший почти половина — это рассказы в беседах с
Аладином о детстве Флоранте, студенческих годах, проведенных им в Афинах, и его последующих военных подви
* Посередине, в самый разгар событий (лат. Прим. пер
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
гах47. Устное возвращение к прошлому было для Ба- лагтаса единственной альтернативой прямолинейно выстроенному поступательному повествованию. Если мы и узнаём что-то об одновременном прошлом Флоранте и
Аладина, то связываются они не структурой повествования, а их переговаривающимися голосами. Как далека эта техника от техники романа Той весной, когда Фло ранте еще учился в Афинах, Аладина изгнали со двора повелителя В итоге, Балагтасу ни разу не приходит в голову разместить своих протагонистов в обществе или обсуждать их со своей аудиторией. И за исключением сладкозвучного течения тагальских многосложных слов, в его тексте не так ужи много «филиппинского»48.
В 1816 г, за семьдесят лет до написания ЛЬ, Хосе
Хоакин Фернандес де Лисарди сочинил роман под названием Неутомимый Попугай, который, очевидно, был первым латиноамериканским произведением в этом жанре. По словам одного критика, текст представляет собой суровый обвинительный акт испанскому правлению в Мексике самыми примечательными его чертами выставляются невежество, суеверие и коррупция. Глубинная форма этого националистического романа видна из следующего его пере сказа:
«Поначалу герой романа, Неутомимый Попугай попадает под разные дурные влияния невежественные няньки вбивают ему в голову суеверия, мать потворствует всем его прихотям, учителям не хватает либо призвания, либо способности привить ему дисциплину. И хотя его отец — интеллигентный человек, желающий, чтобы сын занялся полезным делом, а не пополнил ряды юристов и паразитов, именно безгранично любящая Перикильо мать в один прекрасный день посылает своего сына учиться в университет, где он нахватается всякой суеверной ерунды. Перикильо остается неисправимым невеждой, несмотря на многочисленные встречи с добрыми и мудрыми людьми. Он неготов трудиться и не желает принимать ничего всерьез. Сначала он становится священником, потом картежником, вором, учеником аптекаря, доктором, клерком в провинциальном городке. Эти эпизоды позволяют автору описать больницы, тюрьмы, захолустные деревни, монастыри, нов тоже время полностью

2. Культурные корни
53
раскрыть главную тему испанская система управления и образования поощряет паразитизм и лень. Походу своих приключений Перикильо несколько раз оказывается среди индейцев и негров...»50.
Здесь в движении героя-одиночки по социологическому ландшафту неподвижности, в которой сплавляются воедино внутренний мир романа и внешний мир, мы вновь видим, как работает национальное воображение. Это плутовское tour d'horison — больницы, тюрьмы, захолустные деревни, монастыри, индейцы, негры — не является, однако, tour du monde. Горизонт ясно очерчен это горизонт колониальной Мексики. Ничто так не убеждает нас в этой социологической монолитности, как вереница множественных чисел. Ибо они вызывают в воображении социальное пространство, наполненное сопоставимыми тюрьмами, из которых ни одна сама по себе не обладает уникальной значимостью, но все (в своем одновременном раздельном существовании) представляют гнетущую атмосферу этой колонии. (Сравните с тюрьмами в Библии. Они никогда не воображаются как типичные для какого-то общества. Каждая, подобно той темнице, где Иоанн Креститель очаровал Саломею, магически стоит особняком.)
И наконец, дабы отвести возможное возражение, что изучаемые нами структуры являются — поскольку Ри- саль и Лисарди оба писали на испанском языке — вне котором роде европейскими, приведем здесь начало рассказа «Semarang Hitam* Семаранг во мгле, принадлежащего перу молодого индонезийского коммуниста-на- ционалиста с печальной судьбой Мае Марко Картодик- ромо52. Рассказ был опубликован по частям в 1924 г.
4Была суббота, 7 часов вечера Обычно никто из молодых в Семаранге не оставался в субботний вечер сидеть дома. Нона этот раз на улицах не было ни души. Из-за лившего весь день напролет проливного дождя на дорогах стало сыро и скользко, и все остались сидеть по домам.
Для работников магазинов и всевозможных контор субботнее утро было временем ожидания — ожидания отдыха и увеселительных вечерних прогулок по городу. Однако в этот вечер их надеждам не суждено было сбыться, виной че-

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
му была летаргия, в которую всё погрузилось из-за плохой погоды и дорожной слякоти в кампунгах.
Главные дороги, которые обычно были запружены всевозможными транспортными средствами, и тротуары, по которым обычно сновали туда-сюда пешеходы, теперь были пустынны. Лишь кое-где можно было услышать, как щелкает кнутом кучер, подгоняя лошадей, да цокают копыта, унося куда-то вдаль экипажи.
Семаранг опустел. Ряды газовых фонарей омывали светом блестящую асфальтовую дорогу. Время от времени яркий фонарный свет тускнел, когда с востока налетали порывы ветра...
Молодой человек сидел в длинном ротанговом шезлонге и читал газету. Все его внимание было поглощено чтением. Чередование гнева и улыбки на его лице было верным признаком того, что статья его глубоко заинтересовала. Он перелистал газетные страницы, рассчитывая найти что-нибудь такое, что избавило бы его от хандры. Внезапно взгляд его упал на статью, озаглавленную:
ПРОЦВЕТАНИЕ
4 Нищий бродяга заболели умер на обочине дороги от ненастной погоды».
Это короткое сообщение взволновало молодого человека. Он тут же живо представил страдания бедняги в то время, как тот лежал, угасая, на обочине. В какое-то мгновение он ощутил, как где-то в глубине его души зреет неудержимый гнев. Потом он почувствовал жалость. А в следующий момент его гнев уже был направленна общественную систему, которая породила такую нищету, сделав богачами небольшую горстку людей»53.
Здесь, как ив мы попадаем в мир множественных чисел магазинов, контор, экипажей, кампунгов и газовых фонарей. Как ив случае «А/о//», мы- индонезийские-читатели сразу погружаемся в календарное время и знакомый ландшафт кто-то из нас, вполне возможно, прогуливался по этим раскисшим семаранг- ским дорогам. И, опять-таки, герой-одиночка противопоставлен социошафту54, дотошно описываемому в общих деталях. Однако тут появляется и кое-что новое герой, который ни разу не назван по имени, но о котором часто говорится, как о нашем молодом человеке. Самане уклюжесть и литературная наивность текста подтверж

1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 24

2. Культурные корни
55
дают не доходящую до самосознания искренность этого притяжательного местоимения. Ни у Марко, ни у его читателей нет никаких сомнений по поводу этой референции. Если в иронично-утонченной европейской беллетристике и XIX вв. троп наш герой просто подчеркивает элемент авторской игры с (любым) читателем, то наш молодой человеку Марко — не в последнюю очередь в силу самой своей новизны — означает молодого человека, принадлежащего к коллективному телу читателей индонезийского, а тем самым имплицитно и к эмбриональному индонезийскому воображаемому сообществу. Заметьте, что Марко не испытывает ни малейшей потребности конкретизировать это сообщество по имени оно уже здесь. (Даже если многоязычные голландские колониальные цензоры могли присоединиться к его читательской аудитории, они исключались из этой на шести, что можно увидеть из того факта, что гнев молодого человека направлен против общественной системы вообще, а не против нашей общественной системы.)
Наконец, воображаемое сообщество удостоверяется двойственностью нашего чтения о чтении нашего молодого человека. Он не находит труп нищего бродяги на обочине размокшей семарангской дороги, а представляет его в воображении, исходя из напечатанного в газете. А кроме того, его нив малейшей степени не заботит, кем индивидуально был умерший бродяга он мыслит о репрезентативном теле, а не о персональной жизни.
Показательно, что в «Semarang Hitam» газета включена в художественный вымысел, ибо если мы теперь обратимся к газете как культурному продукту, то будет поражены ее абсолютной вымышленностью. В чем состоит сущностная литературная условность газеты Если бы мы взглянули на типичную первую страницу, скажем, Нью Йорк Таймс», то смогли бы найти на ней новости о советских диссидентах, голоде в Мали, каком-нибудь ужасном убийстве, военном перевороте в Ираке, находке редких окаменелостей в Зимбабве и выступлении Миттерана. Почему эти события соседствуют таким образом Что связывает их друг с другом Непросто каприз. Вместе стем очевидно, что большинство этих событий происходят неза

Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
висимо, а действующие лица не ведают о существовании друг друга или о том, что другие могут делать. Произвольность их включения и соседства (в следующем выпуске Миттерана заменит какая-нибудь победа бейсболистов) показывает, что связь между ними сотворена во ображением.
Эта воображаемая связь проистекает из двух косвенно связанных друг с другом источников. Первый — это простое календарное совпадение. Дата, вынесенная в шапку газеты, единственная и самая важная эмблема, которая в ней есть, обеспечивает сущностную связь — равномерный поступательный часовой отсчет гомогенного, пустого времени. Внутри этого времени мир настойчиво семенит вперед. Знак этого если после двухдневного репортажа о голоде Мали вдруг на несколько месяцев исчезает со страниц «Нью-Йорк Таймсь, читателям ни на мгновение не приходцт в голову, что Мали исчезло с лица земли или что голод истребил всех его граждан. Романная форма газеты заверяет, что где-то далеко отсюда персонаж Мали исподволь движется вперед, ожидая своего следующего появления в сюжете.
Второй источник воображаемой связи кроется во взаимоотношении между газетой как формой книги и рынком. По приблизительным подсчетам, за сорок с небольшим лет, прошедших со времени публикации гутенбер- говой Библии до конца XV столетия, в Европе было произведено более 20 млн. печатных томов. За период с
1500 по 1600 гг. число произведенных томов достигло
150—200 млн С самого начала. печатные цеха выглядели более похожими на современные производственные цеха, чем на средневековые монастырские мастерские. В 1455 г. Фуст и Шёффер уже наладили свое дело, приспособленное к стандартизированному производству, а спустя двадцать лет крупные печатные предприятия работали повсеместно по всей [sic] Европе. В известном смысле, книга была первым промышленным товаром массового производства современного стиля. Можно показать, что собственно я имею ввиду, сравнив книгу с другими ранними промышленными продуктами, такими, как текстиль, кирпичи или сахар. Ибо эти товары

2. Культурные корни измеряются математическими суммами (фунтами, лоу- дами или штуками. Фунт сахара — просто количество, удобный веса не предмет сам по себе. Книга же — ив этом смысле она предвосхищает современные товары длительного пользования — является отдельным, самодостаточным предметом, точно воспроизводимым вши роких масштабах. Один фунт сахара плавно переходит в следующий каждая книга же, напротив, имеет собственную затворническую самодостаточность. (Неудивительно, что библиотеки — личные собрания товаров массового производства — уже кв. стали в таких городских центрах, как Париж, привычным элементом домашней обстановки62.)
С этой точки зрения, газета есть всего лишь крайняя форма книги — книга, распродаваемая в широчайших масштабах, но имеющая эфемерную популярность. Нельзя ли сказать о газетах так бестселлеры-однодневки?63 Устаревание газеты наследующий же день после выпуска курьезно, что одному из первых товаров массового производства предстояло в такой степени предвосхитить закономерное устаревание современных товаров длительного пользования, — создает тем не менее (и именно по этой самой причине) одну из ряда вон выходящую массовую церемонию почти идеально одновременное потребление (воображение) газеты-как-беллетристики. Мы знаем, что те или иные утренние и вечерние выпуски будут потребляться главным образом между таким-то и таким-то часом, и только в этот день, а не в другой. (Сравните с сахаром, потребление которого протекает в неот- меряемом часами непрерывном потоке его могут потреблять неправильно, но никогда не могут употребить невовремя.) Эта массовая церемония — а еще Гегель заметил, что газеты заменяют современному человеку утренние молитвы, — имеет парадоксальную значимость. Она совершается в молчаливой приватности, в тихой берлоге черепа. Тем не менее каждый, кто к ней причастен, прекрасно знает, что церемония, которую он выполняет, дублируется одновременно тысячами (или миллионами) других людей, в чьем существовании он уверен, хотя не имеет ни малейшего представления об их идентичности
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
Кроме того, эта церемония непрестанно повторяется с интервалом вдень или полдня в потоке календарного времени. Можно ли представить себе более живой образ секулярного, исторически отмеряемого часами воображаемого сообщества В тоже время читатель газеты, наблюдая точные повторения своего потребления газеты своими соседями по метро, парикмахерской или месту жительства, постоянно убеждается в том, что воображаемый мир зримо укоренен в повседневной жизни. Как ив случаете вымысел бесшумно и непрерывно проникает в реальность, создавая ту замечательную уверенность сообщества в анонимности, которая является краеугольным камнем современных наций.
Прежде чем перейти к обсуждению конкретных источников национализма, возможно, будет полезно коротко повторить основные положения, которые былина данный момент выдвинуты. По существуя утверждал, что сама возможность вообразить нацию возникала исторически лишь там и тогда, где и когда утрачивали свою аксиоматическую власть над людскими умами три основополагающих культурных представления, причем все исключительно древние. Первым было представление о том, что какой-то особый письменный язык дает привилегированный доступ к онтологической истине, и именно потому, что он — неотделимая часть этой истины. Именно эта идея породила великие трансконтинентальные братства христианского мира, исламской Уммы и т. д. Второй была вера в то, что общество естественным образом организуется вокруг высших центров и под их властью монархов, которые были лицами, обособленными от других людей, и правили благодаря той или иной форме космологического (божественного) произволения. Лояльности людей непременно были иерархическими и центростремительными, так как правитель, подобно священному писанию, был центром доступа к бытию и частью этого бытия. Третьим было такое представление о темпо- ральности, в котором космология и история были неразличимы, а истоки мира и людей — в глубине своей идентичны. Сочетаясь, эти идеи прочно укореняли человече

2. Культурные корни
59
ские жизни в самой природе вещей, придавая определенный смысл повседневным фатальностям существования прежде всего, смерти, лишению и рабству) итак или иначе предлагая от них избавление.
Медленный, неровный упадок этих взаимосвязанных убеждений, произошедший сначала в Западной Европе, а потом везде под воздействием экономических изменений, открытий (социальных и научных) и развития все более быстрых коммуникаций, вбил клин между космологией и историей. Отсюда неудивительно, что происходил поиск, так сказать, нового способа, с помощью которого можно было бы осмысленно связать воедино братство, власть и время. И, наверное, ничто так не способствовало ускорению этого поиска и не делало его столь плодотворным, как печатный капитализм, открывший для быстрорастущего числа людей возможность осознать самих себя и связать себя с другими людьми принципиально новыми способами
ИСТОКИ НАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ Хотя развитие печати-как-товара и служит ключом к зарождению совершенно новых представлений об одновременности, мы все-таки остаемся пока в той точке, где сообщества «горизонтально-секулярного, поперечно-вре- менного» типа становятся просто возможными. Почему в рамках этого типа стала так популярна нация Причастные к этому факторы, разумеется, сложны и многообразны. Но вместе стем, можно привести веские доводы в пользу первичности капитализма.
Как уже отмечалось, кг. было напечатано как минимум 20 млн. книги это сигнализировало о начале беньяминовской эпохи механического воспроизводства. Если рукописное знание было редкими сокровенным, то печатное знание жило благодаря воспроизводимости и распространению. Если, как полагают Февр и Мартен, кг. действительно было выпущено целых 200 млн. томов, то неудивительно, что Фрэнсис Бэкон считал, что печать изменила облик и состояние мира»3.
Будучи одной из старейших форм капиталистического предприятия, книгоиздание в полной мере пережило присущий капитализму неугомонный поиск рынков. Первые книгопечатники учредили отделения по всей Европе тем самым был создан настоящий интернационал издательских домов, презревший национальные [sic] границы. А поскольку 1500—1550 гг. в Европе были периодом небывалого расцвета, книгопечатание получило свою долю в этом общем буме. Более, чем когда бы тони было, оно было великой отраслью индустрии, находившейся под контролем состоятельных капиталистов. Естественно, книгопродавцы прежде всего заботились о получении прибыли и продаже своей продукции, а потому в первую очередь и прежде всего выис-

3. Истоки национального сознания
61
кивали те произведения, которые представляли интерес для как можно большего числа их современников»6.
Первоначальным рынком была грамотная Европа — обширный, но тонкий слой читателей на латыни. Насыщение этого рынка заняло около ста пятидесяти лет. Определяющим фактом, касающимся латыни, — помимо его сакральности — было то, что это был язык билингви стов. Людей, рожденных на нем говорить, было относительно немного, и еще меньше, как нетрудно себе представить, было тех, кто на нем видел сны. В XVI в. доля би лингвистов в общем населении Европы была весьма небольшой и, вполне вероятно, не превышала той доли, которую они имеют в мировом населении сегодня и будут иметь — невзирая на пролетарский интернационализм — в грядущие столетия. Основная масса населения была и остается одноязычной. Логика капитализма работала таким образом, что как только элитный латинский рынок был насыщен, должны были стать заманчивыми потенциально огромные рынки, представляемые моноязычны- ми массами. Разумеется, Контрреформация спровоцировала временное возрождение латиноязычных публикаций, но к середине XVII в. это движение пошло на убыль, а богатые католические библиотеки были уже переполнены. Тем временем общеевропейский дефицит денег все более и более побуждал книгоиздателей задуматься о торговле дешевыми изданиями народных языках7.
Революционное вернакуляризующее* давление капитализма получило дополнительный толчок со стороны трех внешних факторов, два из которых внесли непосредственный вклад в рост национального сознания. Первыми, в конечном счете, наименее важным фактором было изменение в характере самой латыни. Благодаря стараниям гуманистов, пытавшихся возродить обширную литературу дохристианской древности и распространить ее через рынок печатной продукции, в кругах трансевро пейской интеллигенции явно сложилась новая оценка утонченных стилистических достижений древних. Латынь, на которой они стремились писать, становилась все более цицероновской и, что тоже самое, все более далекой Основанное народном языке. Прим. ред
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
от церковной и повседневной жизни. Тем самым она приобретала эзотерическое качество, совершенно отличное оттого, которое имела церковная латынь во времена Средневековья. Ведь прежняя латынь была сокровенна не из-за ее содержания или стиля, а просто потому, что была письменной, те. в силу ее текстового статуса. Теперь она стала загадочной в силу того, что на ней писали, в силу языка-самого-по-себе.
Вторым фактором было влияние Реформации, которая одновременно во многом была обязана своим успехом печатному капитализму. До наступления эпохи книгопечатания Рим легко выигрывал в Западной Европе каждую войну против ереси, поскольку внутренние линии коммуникации у него всегда были лучше, чему его противников. Однако когда в 1517 г. Мартин Лютер вывесил на церковных воротах в Виттенберге свои тезисы, они были напечатаны в немецком переводе ив течение
15 дней были увидены во всех уголках страны. За два десятилетия, с 1520 до 1540 гг., книг на немецком языке было опубликовано втрое больше, чем в период с 1500 по
1520 гг. Ив этой удивительной трансформации Лютер, безусловно, был центральной фигурой. Его сочинения составили не менее трети всех книг на немецком языке, проданных с 1518 по 1525 гг. За период с 1522 по 1546 гг. было выпущено в свет 430 полных или частичных изданий его переводов Библии. Здесь мы впервые сталкиваемся с поистине массовой читательской аудиторией и популярной литературой, доступной каждому. В результате, Лютер стал первым автором бестселлеров, известным в качестве такового. Или, если выразиться иначе, первым автором, который мог продавать свои новые книги, опираясь на свое имя10.
В направлении, указанном Лютером, быстро последовали другие они развернули колоссальную религиозную пропагандистскую войну, которая охватила в следующем веке всю Европу. В этой титанической битве задуши людей протестантизм всегда вел себя наступательно, поскольку знал, какую пользу можно извлечь из растущего рынка печатной продукции народном языке, создаваемого капитализмом Контрреформация же в это время обороняла цитадель латыни. Внешним символом

3. Истоки национального сознания
63
этого служит выпущенный Ватиканом IndexübrorumProhibi-
torum* , не имеющий аналогов в протестантизме каталог запрещенных произведений, необходимость в котором была вызвана самим размахом книгопечатной подрывной деятельности. Ничто не дает такого ясного ощущения этого осадного менталитета, как панический запрет, наложенный в 1535 г. Франциском I напечатание каких бы тони было книг в его королевстве — под угрозой смертной казни через повешение Причина самого этого запрета итого, что его невозможно было провести в жизнь, заключалась в том, что к этому времени восточные границы его государства были окружены кольцом протестантских государств и городов, производивших массовый поток контрабандной печатной продукции. Взять хотя бы одну кальвиновскую Женеву если за период с 1533 по
1540 гг. здесь было выпущено всего 42 издания, тов период с 1550 по 1564 гг. их число подскочило до 527, а на исходе этого периода не менее 40 самостоятельных типографий работали сверхурочно11.
Эксплуатируя дешевые популярные издания, коалиция протестантизма и печатного капитализма быстро создавала огромные новые читательские публики — не в последнюю очередь среди купцов и женщин, которые, как правило, либо плохо знали, либо вовсе не знали латынь, — и одновременно мобилизовывала их на политико-рели- гиозные цели. Это неизбежно потрясло до самого основания не только Церковь. Тоже землетрясение породило в Европе первые влиятельные нединастические, негород ские государства — в Голландской республике ив пуританском Содружестве. (Паника Франциска I была в такой же степени политической, в какой и религиозной.)
Третьим фактором было медленное, географически неравномерное распространение специфических родных языков как инструментов административной централизации, используемых некоторыми занимавшими прочное положение монархами, претендовавшими на абсолютность своей власти. Здесь полезно вспомнить, что универсальность латыни в средневековой Западной Европе никогда не соотносилась с универсальной политической системой Индекс запрещенных книг лат. (Прим. пер
Б. Андерсон. Воображаемые сообщества
Поучителен контраст с императорским Китаем, где границы мандаринской бюрократии и сферы распространения рисованных иероглифов в значительной степени совпадали. Таким образом, политическая фрагментация Западной Европы после крушения Западной Римской империи означала, что ни один суверен не мог монополизировать латынь и сделать ее своим-и-только-сво- им государственным языком а стало быть, религиозный авторитет латыни никогда не имел подлинного политического аналога.
Рождение административных родных языков опередило повремени как печать, таки религиозный переворот столетия, и, следовательно, его необходимо рассматривать (по крайней мере предварительно) как самостоятельный фактор эрозии сакрального воображаемого сообщества. В тоже время ничто не указывает на то, что это ородноязычивание — там, где оно происходило, — опиралось на какие-либо идеологические, хотя бы всего лишь протонациональные, импульсы. В этой связи особенно показателен случай Англии, находившейся на северо-западной окраине латинской Европы. До норманнского завоевания литературными административным языком королевского двора был англосаксонский. В последующие полтора столетия фактически все королевские документы составлялись на латыни. В период с 1200 до 1350 гг. эта государственная латынь уступила место норманнскому французскому. Тем временем из медленного сплавления этого языка иноземного правящего класса с англосаксонским языком подвластного населения родился староанглийский язык. Это сплавление позволило новому языку после 1362 г. занять, в свою очередь, место юридического языка, а также сделало возможным открытие парламента. В 1382 г. последовала рукописная Библия Уиклифа народном языке. Важно иметь ввиду, что это была последовательность государственных, а не национальных языков, и что государство, о котором идет речь, охватывало в разное время не только нынешние Англию и Уэльс, но и части Ирландии, Шотландии и Франции Разумеется, широкие массы подданных этого государства либо знали плохо, либо вообще не знали ни латинский язык, ни норманнский французский, ни

1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 24

Смотрите также файлы

Лабораторная работа 1 Тема. Основы работы с электронной таблицей Excel. Цель.doc

Письмо солдату.docx

Контрольноизмерительные материалы для промежуточной аттестации по учебному предмету.docx

Как известно, женщины более незащищены, физически и психологически слабее мужчин.docx

Изменения в балансе под влиянием совершенных банковских операций.docx

Файл: Benedictandersonimaginedcommunities.pdf

Смотрите также файлы

Информация

Списки файлов

Дополнительно