Файл: Bondarenko_A.F._Psikhologicheskaja_pomoshch_teorija_i_praktika._M._2001._336_s.doc

— Так лучше? — вопросительно посмотрел я на Ольгу Михайловну.

— Да все равно, — она ответила почти машинально, и это означало, что клиентка была настолько погружена в свои мысли и переживания, что не в силах была отвлекаться на какие-то там мелочи. Я перешел к делу.

— У вас давно такое состояние?

— Давно. Всю жизнь.

Я видел, что в Ольге Михайловне происходила борьба. По-видимому, она решала обычную для таких случаев дилемму: уйти или остаться. Уйти — значит отстоять свою гордость, но оставить незаживающие раны в душе. Остаться означало доверить себя, свои личные боли и сомнения постороннему человеку. Не другу, не родственнику, даже того хуже — профессионалу в области переживаний, да к тому же еще бывшему преподавателю. В этой ситуации подталкивать человека к чему-то было бы неэтично. Но оставлять ее наедине со своим смятением просто недопустимо. Я решил протянуть тоненькую ниточку разговора, поставив на кон самую бесспорную и надежную карту — честность.

— А знаете, Ольга Михайловна, я ведь вас, стыдно сознаться, совершенно не помню.

 — отчего же стыдно? Ведь почти двадцать лет прошло с тех пор.

— Стыдно, наверное, от того, что хороший преподаватель всех своих студентов помнит вcю жизнь и знает в лицо. Так принято считать.

— Что принято считать и что на самом деле происходит — две большие разницы, как говорят в Одессе, — ольга Михайловна вздохнула. — Я вот, принято считать, по крайней мере среди моих приятельниц, прекрасно устроилась в жизни. Первый муж в Америке, практически содержит дочь. Второй муж — тихий алкаш, не изменяет, не буянит. У меня есть работа. Дочь студентка. Недавно была, — поправилась она. — Это то, что принято считать. А то, что я живу в круглосуточном дурдоме, — это реальность, о которой никому не расскажешь. Ведь у каждого свое горе. И чужое в него уже не вмещается.

— Вы чувствуете себя несчастной? — мой вопрос прозвучал неожиданно не только для нее, но, как мне показалось, и для меня самого. В тот момент, когда я слушал Ольгу Михайловну и пытался понять ее состояние, у меня совершенно вылетели из головы какие-либо теоретические соображения. Я просто на какое-то мгновение ощутил замкнутое пространство ее незащищенной жизни и обманутых чаяний и надежд. Ее одиночество, истомленность и безысходность.

— Несчастной? Да кто же сейчас счастлив-то? — она подняла на меня глаза, в которых блестели слезы. — Разве что идиотки, для которых специальную формулу счастья изобрели: “Я купила “тампакс” и теперь я счастлива”. Я не из таких.

— Следовательно, вам жить не просто.

— Да уж.

— Нет, я не в этом, не в бытовом смысле, — уточнил я.

— А в каком же?

— В психологическом. Видите ли, в теоретической психологии есть такое понятие — “жизненный мир”. Его предложил немецкий философ Эдмунд Гуссерль. Так вот, человек, живущий в легком жизненном мире, может быть счастлив и от пустяка. Тот же, кто живет в сложном жизненном мире, пустяками не пробавляется. И формулами, пусть самыми благородными, дело здесь не обходится.

— Да уж, не обходится — как эхо повторила Ольга Михайловна.

Она сидела, поникшая и как бы придавленная тяжестью своих житейских волнений.

— Но ведь безвыходных ситуаций не бывает, — попытался я вновь протянуть тоненькую ниточку беседы, которая, казалось, рвется, не достигая клиента.

— Не бывает, — снова, как эхо, повторила Ольга Михайловна, — кроме тех, что безвыходны, — добавила она и, вздохнув, поднялась. — Ладно, Антон Владимирович, спасибо за разговор. Пойду я. А вы уж помогите Инне, если сможете. Она как-то поверила вам. Молоденькая ведь совсем. Я-то что, я уж верить никому не могу.

И, не прощаясь, она вышла.

Наши встречи с Инной продолжались еще месяца полтора, когда Инна вдруг сказала:

— Антон Владимирович, мама хочет прийти к вам, поговорить.

— Пусть приходит, — я назначил время.

Наша встреча и разговор с Ольгой Михайловной проходили вне всяких правил и канонов.

— Антон Владимирович, я бы хотела спросить вас: что вы сделали с Инной?

— У вас возникли опасения, связанные с Инной и ее встречами со мной?

— У меня возникли опасения, — в свойственной ей манере повторять слова собеседника ответила Ольга Михайловна, — что Инна теперь совершенно отбилась от рук и живет так, будто меня не существует. Она не только совершенно успокоилась после отчисления из университета, но и не помышляет о возможном восстановлении. Она...

Ольга Михайловна замолчала, пытливо вглядываясь в меня.

 — она, мне кажется, впала в какую-то свою очередную крайность.

— То есть?

 — она занята только одним. — Женщина опять замолчала. — Я мать. Мне ужасно об этом думать и говорить.

— Чем же таким занята Инна?

 — она все время посвящает вам: пишет вам стихи, письма, постоянно ссылается на вас в спорах со мной. По-моему, вы затмили для нее весь свет. Я теряю дочь.

Здесь я не выдержал и рассмеялся. По-видимому, мой смех подействовал на мать Инны каким-то особенным образом, потому что она вдруг тоже заулыбалась, а потом нахмурилась и сказала:

— Я не вижу здесь ничего смешного. Вы влюбили в себя мою дочь.

— А вы приревновали? — я опять не смог удержаться от смеха.

— Да что же тут смешного?

Видно было, что Ольга Михайловна была обескуражена моей реакцией.

— Смешного-то ничего нет, кроме того что вы, интеллигентная женщина, во-первых, приняли за влюбленность специфические переживания в психотерапии, которые Фрейд называл “перенесением”, трансфером. А во-вторых, ваша ревность беспочвенна, равно как беспочвенна и ваша обеспокоенность тем, что вы потеряли ребенка. Ведь Инна не в подъездах тусуется с сомнительными компаниями, а ведет содержательные беседы, между прочим, с профессором психологии. Кроме того, этот юношеский, точнее, девичий трансфер, проявляющийся в форме влюбленности, — хорошо известный феномен, в котором отражается действие так называемого механизма интроекции. Это означает, что Инна любит во мне желаемый образ самой себя в будущем.

— Вы хотите сказать, что Инна любит в вашем образе себя как будущего профессора психологии?

— Вполне может быть.

— Ах вот оно что! Я ведь самое главное вам не сказала вначале. Она теперь только по психологии читает книги. И вашего Фрейда, кстати, тоже.

Я чувствовал, что мой разговор подействовал на Ольгу Михайловну успокаивающе. Во всяком случае, когда мы прощались, она сказала:

— Может, мне все-таки пройти у вас психотерапию?

— Это дело хозяйское, — ответил я спокойно, но, как мне показалось, приветливо.

На том и разошлись. А еще недели через две или три Инна сообщила, что мама хочет прийти ко мне на консультацию. На этот раз Ольга Михайловна пришла с книгой в руках. Это был Эрик Берн, “Игры, в которые играют люди”.

— Антон Владимирович, — начала она без всякого предисловия. — Я боюсь, что моя Инночка повторит мою собственную судьбу. Сценарная матрица... — она заплакала. — Я не хочу... Не хочу, чтобы она продолжала бесконечно ссориться со мной, как бесконечно сcорилась я со своей матерью. Не хочу, чтобы она рано ушла из дома и вышла замуж, как это сделала в свое время я. Не хочу, чтобы она наспех вышла замуж за влюбленного психопата. Не хочу, чтобы в ее семье были бесконечные конфликты, как это было у меня, затем разводы, аборты... Не хочу... Я не хочу передавать ей мой жизненный сценарий. Я это настолько ясно осознала после того, как прочла этого американца... Что вы посоветуете?

— Я посоветую нам с вами просто спокойно поговорить обо всем, что накипело, обо всем, что ложится на сердце непереносимым грузом забот. Давайте попытаемся?

— Давайте. С чего же начать?

Ольга Михайловна сидела ко мне в пол-оборота и подалась в ожидании моих слов мне навстречу. Она волновалась. Она вся была под впечатлением личного открытия, что ее собственные представления о благе своего ребенка могут испортить ее дочери жизнь. Я решил рискнуть и, не вдаваясь в оттенки ее состояния, рубанул с плеча:

— Может, начнем, так сказать, ab ovo*. С того, что в вас вспыхнуло острое желание не искалечить судьбу вашего ребенка... — я умолк.

— Именно вспыхнуло! Озарило меня, — каким-то изменившимся голосом поддержала мою реплику женщина. — Вы знаете, точно меня кто-то тол­кнул. И я проснулась с этой мыслью. С мыслью, что и отец, и я, да и бабушка — все мы беспрерывно и бестолково, но с каким-то маниакальным упорством навязываем Инне свою волю. Толкаем ее в какую-то вроде бы понятную нам колею. Вроде бы накатанную. Но на самом-то деле неясную. Мне, по крайней мере.

Она перевела дыхание.

— Берн прав. Это программирование. Но могу ли я, неудачница, отец Инны, неудачник, можем ли мы запрограммировать ее, нашу дочь, на... — она задержала дыхание, — на жизненный успех? Не можем, — горько и убежденно закончила Ольга Михайловна фразу. — В этом-то и дело, что мы все вешаем на нее хвосты наших представлений о нашей жизни. Но ведь жизнь-то переменилась. Как узнать, что ей, Инне, на самом деле надо? Что хорошо для нее на самом-то деле?

— Спросить, — ответил я, воспользовавшись маленькой паузой в речи собеседницы.

— Как спросить? — не поняла она. — Да ведь ей всего-то восемнадцать!

— Вот и чудесно, — мой оптимизм прозвучал, как мне показалось, не напрасно. — Просто спросите ее сами.

— Я вас хочу спросить, — произнесла Ольга Михайловна твердо и с некоторым нажимом в голосе.

— Вы хотите, чтобы я разделил с вами ответственность за решения вашего ребенка?

— Вы же ее знаете, — ольга Михайловна занервничала. Чувствовалось, что наш разговор пошел не совсем по тому руслу, какого она ожидала.

— Да, я знаю Инну, — проговорил я не спеша, взвешивая каждое слово. — Я знаю о ней, знаю ее, как бы поточнее это сказать, больше все-таки головой. А вы ее знаете сердцем. Вы же носили ее под своим сердцем. Так сложились обстоятельства, что в этом периоде ее жизни, в ранней юности, мы с вами как бы поменялись местами: я ей сопереживал, а вы думали о ней. Но на самом деле все наоборот. Мне легче думать об Инне, а для вас естественнее вчувствоваться в нее сердцем. Прислушайтесь к нему, и сердце подскажет вам, как лучше всего вы сможете помочь вашему ребенку. Не тем знанием, головным, которое Эрик Берн называет программированием, а той мудростью сердца, которая не знает, но ведает. Сокровенным знанием. Я, собственно, и приглашал вас на психотерапию, чтобы снять налет окаменевших напластований с души вашей, чтобы вы смогли спокойно вздохнуть и свободно взглянуть на свою дочь не как затравленная мамаша на свое чадо нерадивое, а как молодая женщина на свою юную дочь — радостно и с надеждой. У нее ведь, как ни банально это звучит, вся жизнь впереди. Вся жизнь!

Мы долго еще говорили в ту нашу встречу. И сейчас я уже не смогу в точности воспроизвести длинные монологи матери Инны. Помню только ее просветленное лицо и зажегшиеся внутренним светом глаза, когда мы прощались, не сговариваясь о следующей встрече.

Наступил июнь, близился мой отпуск. Подошла пора прощаться с Инной.

— Я вам напишу, — сказала она и, помолчав, добавила, — правда, пока не знаю когда, но напишу обязательно.

Через три месяца я получил первое письмо от Инны. Привожу его полностью:

“Здравствуйте, милый Антон Владимирович! Вы, наверное, удивились, увидев такой обратный адрес. Я тоже до сих пор в себя прийти не могу. Здесь совсем, совсем все не так, как я думала. Мне даже трудно написать обо всем по порядку. Может быть, потом как-нибудь я все осмыслю и напишу вам. Начну, пожалуй, с конца.

На прошлой неделе я сдавала TOEFEL. Получила 600 баллов. Это успех. Теперь надо сдавать вступительные экзамены. Тут никто не снисходит к моим проблемам. Так что я все сдавать буду наравне с американцами. Университет католический. Ну да Бог с ним. Главное — поступить.

Папа отказался платить за мою учебу. Вообще отказался платить за что-либо. Так что все легло на плечи моей мамы. Я перед ней в вечном долгу. Не знаю, в курсе вы дела или нет. Мама ведь продала свою квартиру у Золотых Ворот, на Владимирской, в которой мы все жили, и купила маленькую, двухкомнатную, на массиве. А разницу отдала на мою поездку и учебу. Я должна либо поступить, либо умереть. Я просто не смогу маме смотреть в глаза после всего, что она для меня сделала. Мой факультет, как вы, наверное, догадываетесь, — психологический.

Что здесь больше всего выводит из равновесия — так это наши эмигранты. А папа только с ними и общается. Мне кажется, что с нервами у него все же не в порядке.

Моя виза не позволяет здесь работать. Если что и найду, так нелегально, как большевичка. Американцы говорят: “Where is a will, — there is a way!” И, вы знаете, это правда. Одна просьба: пожалуйста, очень, очень прошу — пишите хоть изредка. Я страшно скучаю по Киеву. Целую вас. Инна”.

Я вчитался в обратный адрес, по которому Инна просила ответить: город Феникс, штат Аризона, США.

Вопросы для самостоятельной работы

l Прокомментируйте специфику и динамику психотерапевтических походов психолога-психотерапевта при работе с Инной и ее матерью.

l Какой из известных вам способов разрешения конфликта избрала Инна? Чем это, на ваш взгляд, обусловлено?