Файл: ИСКАТЕЛИ ГРАНИН.doc

за все головой и партбилетом. Ох, дружище, это и психология, и техника, и

еще тысяча наук. И змеей будь, и львом, и двутавровой балкой...

-- А знаете, ребята, -- улыбнулся Андрей, -- страшно представить, как

это я начну. Вот я сегодня пришел в первый раз, чувствую -- все против.

Шутка сказать -- пятьдесят человек в лаборатории. Начальником-то я никогда

не был.

Лиза поскучнела, и Андрей почувствовал себя в чем-то виноватым.

- Начальством быстро научишься быть, -- сказала Лиза. -- Наука

нехитрая. Консультант у тебя опытный, -- она кивнула в сторону Виктора.

- Ни один начальник в своей семье авторитетом не пользуется, -- пошутил

Виктор закуривая.

Показалось Андрею или нет, что в голосе Виктора прозвучало скрытое

раздражение?.. Поссорились они, что ли? Думать об этом не хотелось. А Виктор

прав -- жизнь сложна. Без всяких дамских завитушек. Много прекрасного, но

есть и грязь. И Виктор, как видно, молодец...

Он преисполнился уважения к Виктору. Здорово вырос Виктор за эти годы.

Чувствовался в нем умелый, любящий свое дело руководитель. Руководить -- это

наука...

У Андрея приятно кружилась голова; он говорил:

- Тебе, дружище, шагать до министра.

- И буду шагать, -- соглашался Виктор. -- Откуда же берутся министры?

Ты только держись, Андрей, за меня. Никого не слушай.

Ноздри у Лизы раздулись, но она ничего не сказала.

Андрея все больше веселила покровительственная манера Виктора. Он и

закуривал с особым шиком -- пристукнет папиросой по изящному портсигару,

небрежно отбросит обгорелую спичку, говорит негромко, неспешно. Уверен, что

каждое его слово должны, не могут не слушать.

- А пусть его, -- миролюбиво сказал Андрей. -- Ты не сердись, Лизок,

ему охота перед тобой покрасоваться. К тому же человек заслужил...

- Алкоголики вы, -- засмеялась Лиза, -- и хвастуны. Давайте лучше

споем.

Они пели старые студенческие песни; слов толком никто не помнил;

дурачась, выдумывали на ходу всякую чепуху. Хмельным, сочным баском Виктор

заканчивал каждый куплет припевом:

Довольно, милый, попусту шататься,

Пора, пора за дело приниматься.

-- Помнишь? -- подмигивал Виктор, и они, хохоча, вспоминали историю с

холодными пирожками, которые они подогревали на реостатах.

Улучив минуту, когда Виктор вышел из-за стола, Андрей, не глядя на

Лизу, спросил:

- Послушай, правда... Рита приехала?

- Хочешь ее телефон? -- Лиза написала на обрывке газеты номер и сунула

Андрею в карман пиджака. Андрей вдруг притих, и разговор за столом с этой

минуты уже не клеился.

Прощаясь, Лиза крепко стиснула ему руку:

-- Ты будешь часто заходить к нам, да?

Уже на лестнице, вспоминая ее голос, вспыхивающие глаза, он понял, что

это была не обычная вежливость, а настоятельная и почему-то тревожная

просьба.

Укладываясь спать, Виктор сказал Лизе:

-- Жалко мне его. Потерял столько лет, а пришел к тому, с чего я

начинал. И даже рассказать о себе толком не может. Засушила его учеба.

Ему хотелось, чтобы Лиза почувствовала, поняла, какую он взваливает на

себя обузу с этой опекой над Андреем, и тогда он сказал бы ей о законах

дружбы, о том, что он все-таки любит Андрея... Но Лиза ничего не ответила.

Она лежала к Виктору спиной, и по ее дыханию нельзя было попять, спит она

или нет.

Глава третья

Аспирантура убедила Андрея, что дело не в том, защитит ли он

диссертацию, а в том, удастся ли ему стать ученым. Он учился

последовательности, терпению; учился любить неблагодарную черную работу;

учился выкарабкиваться из самых глубин отчаяния, когда, казалось, все

рухнуло и нельзя продолжать и не с чего начинать. Иной раз результаты всех

трудов вдруг повисали на волоске, и Андрей до боли в голове ощущал свое

бессилие найти выход, и тогда перед ним возникал пугающий вопрос: а нужно ли

кому-нибудь то, что ты делаешь?

Он искал утешения у Одинцова. Безжалостно, с этаким наивным видом тот

предлагал:

-- Повторите-ка этот опыт еще разик.

И там, где можно было найти путь легче, указывал самый тяжелый.

-- Стеклодуву поручить? Стеклодув -- он сумеет, а вот вы сами

попробуйте. У вас должна быть не только голова, но и руки ученого.

И Андрей повторял опыт еще и еще "разик", выдувал стеклянные баллоны

для своих ламп, тянул тончайшую кварцевую нить, слесарил, клеил.

-- Очень часто требуется больше остроумия для того, чтобы справиться с

каким-нибудь куском латуни, чем составить весь план исследования, -- говорил

Одинцов, шевеля своими узловатыми ревматическими пальцами.

Требовательность старика не знала границ. Стоило Андрею одолеть какой-

нибудь расчет, как Одинцов ставил перед ним новую задачу.

-- Расчет как расчет, ничего особенного, -- равнодушно говорил он, -- а

вы обоснуйте-ка его теоретически.

Две недели Андрей разрабатывал теорию расчета. Получилась пухлая

тетрадь в сорок страниц. Одинцов проверил, даже похвалил. Похвала Одинцова

выражалась в следующих словах:

- Ну-с вот, теперь для вас вроде все прояснилось. Это главное. Только

для вашей темы ничего этого не нужно.

- Как не нужно? -- испугался Андрей.

-- Напишите в примечании: вывод дает такую-то величину, -- бесстрастно

посоветовал Одинцов, и от всей тетради в диссертацию попало примечание в три

строчки.

Грубоватая резкость уживалась в натуре Одинцова с привычкой к

проповедям, как сам он, посмеиваясь, называл свои беседы. В таких случаях он

начинал говорить несколько старомодным, витиеватым, но удивительно

обаятельным для молодежи языком:

-- Известно, что великие ученые достигали знаменательных результатов не

только потому, что верно мыслили, но и потому, что много мыслили и многое из

передуманного уничтожали без следа. Какими бы надеждами вы ни

воспламенялись, остерегайтесь хитрить со своей совестью. В науке, кроме

созидания, важно уметь разрушать.

Трещали сроки, а Одинцов от своей программы не отступал ни на шаг.

Порою Андрею казалось, что старик придирается к нему. В конце концов, дело

шло о защите кандидатской, а не докторской диссертации.

-- Мне из вас не кандидата надо сделать, -- упрямо отвечал Одинцов, --

а ученого.

Тяжелая это была школа. Андрей метался среди противоречивых теорий.

Любая книга оказывалась западней, в которую он летел сломя голову. Потом он

запутывался в экспериментальных данных. Не раз Андрей порывался бросить

аспирантуру, уйти на производство. Товарищи по кафедре только посмеивались

над его угрозами.

По ходу работы потребовалось провести серию сложных и дорогостоящих

опытов. Лаборатория учебного института не имела для этого ни оборудования,

ни средств. Тогда Одинцов решился на нелегкий для себя шаг: он поехал к

главному инженеру Энергосистемы и предложил заключить договор на

усовершенствование прибора по определению повреждений в линиях. Эта работа

как раз была связана с темой диссертации Лобанова.

Надо было знать отношения Одинцова с руководством системы, чтобы

оценить его поступок. Когда-то он пытался внедрять автоматику на станциях.

Человек "неполитичный" и резкий, столкнувшись с недоверием к своим

предложениям, он скоро перессорился с администрацией Энергосистемы, поехал в

министерство, протолкался в приемных около двух недель, написал семь писем и

заявлений и убедился, что для того, чтобы разрешить вопрос, надо год-полтора

целиком посвятить себя этому занятию.

-- За это время я лучше разработаю еще один прибор, -- говорил он. --

Ну, допустим, у меня есть и терпение и хватка (Одинцов считал себя хитрым и

тонким политиком), но ведь нельзя же требовать от каждого ученого, чтобы он

с таким трудом добивался внедрения своих разработок.

Он стал избегать общения с производственниками и особенно с

администрацией Энергосистемы. Консультировать -- пожалуйста, внедрять --

увольте. И вот впервые это правило было нарушено ради Лобанова. О своем

визите к главному инженеру Энергосистемы Одинцов рассказывал морщась:

-- Битый час убеждал их: прежде чем усовершенствовать, надо общие

принципы разработать, -- как, по-вашему? Они свое: принцип нам ни к чему,

нам бы приборчик. Я спрашиваю: "Что ж, по-вашему, приборчик появится на

голом месте, в пустыне мрачной

и сухой возьмет и вырастет?" -- "Так-то оно так, -- ответствуют, -- но

на орошение нам денег не дают". Ну, в общем, вымотал, -- устало заключил он.

Чтобы выполнить договор, требовалось много времени, зато отвлеченные

рассуждения в диссертации Лобанова должны были обрести несокрушимый костяк

опытных данных.

Кафедра готовилась к весенней сессии, студенты до позднего вечера

сдавали зачеты, словом -- не было ни минуты свободной, и все же ассистентка

Зоя Крючкова и лаборанты умудрялись помогать Андрею собирать установку.

Поставив несколько опытов, Андрей вдруг прекратил работу. Три дня он

вообще не показывался в институте. На четвертый пришел к вечеру и попросил

парторга кафедры Фалеева собрать партгруппу.

- Имейте в виду, у меня билеты взяты в кино, -- сказала Зоя. -- Какой

вопрос?

- О воспитании чувств, -- невесело улыбнулся Фалеев. -- Устраивает?

Он уже знал суть дела. Андрей после первых опытов пришел к выводу, что

и прибор и метод, которые кафедра взялась по договору усовершенствовать,

устарели. Последние достижения радиолокации позволяли создать принципиально

новый способ определения мест повреждения в линиях. Идея эта принадлежала не

ему, ее высказывал ряд московских ученых, он лишь убедился в ее

справедливости, проверяя старый метод. Разумеется, сейчас ему нельзя было и

думать браться за разработку нового способа. Но тогда, спрашивается, имел ли