ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 09.01.2026
Просмотров: 2844
Скачиваний: 0
предпринять? Я уставился прямо на него. Вот, смотри в мои глаза, смотри на
мою симпатичную, открытую физиономию; перед тобой человек, который ни в
чем не виноват, который честно заработал свои деньги. Однако он вынес как
будто другое впечатление.
Открыв дверь в коридор, он кого-то кликнул. Вошел военный с
пистолетом на поясном ремне. Следователь сказал:
- Задержите гражданина Бережкова.
Маша воскликнула:
- Это ошибка! Он ни в чем не виноват.
Следователь оглядел сестру.
- Не волнуйтесь, гражданка. Обвинение пока не предъявлено. -
Помолчав, он распорядился: - Проводите гражданина Бережкова.
- Куда его, товарищ начальник?
- Ко мне. К тем, кто проходит у меня.
Военный козырнул.
- Идемте, гражданин.
Маша стояла, ухватившись за барьерчик. В бухгалтерии зашушукались.
Донеслось: "Взяли". Да, меня повели.
26
Местом моего временного заключения оказалась приемная заместителя
директора. Там уже находились несколько подрядчиков этой же фабрики -
очевидно, тоже в ожидании допроса. Раньше я с ними почти не общался. В
большинстве это были люди грубоватого склада, каким-то образом сколотившие
деньгу, для меня малоинтересные. Но теперь я кинулся к ним.
- Что случилось? За что арестовали главного бухгалтера? Почему нас
привели сюда?
На меня посматривали сумрачно, буркали что-то неопределенное. Но я
взволнованно продолжал, обращаясь ко всем:
- Мне сейчас следователь сказал, что он из отдела по борьбе с
экономической контрреволюцией. Что такое? Какая тут была контрреволюция? И
при чем мы? В чем нас могут обвинить?
У кого-то в ответ вырвалось:
- Пошел ты...
И последовала ругань по моему адресу. Другой раздраженно спросил:
- Ты дурак или притворяешься?
- Нет, я не дурак.
- А чего же пристаешь? Подсадили тебя сюда, что ли?
- То есть как "подсадили"? Я не понимаю...
- Ну и не понимай, черт с тобой. Отвяжись, не прилипай к людям!
За меня никто не вступился. Я оглядел мрачные лица и молча сел в
угол. Конечно, чего я пристаю? Тут каждый встревожен; тут каждый,
наверное, что-либо обделывал на своем веку в глубочайшей тайне; это вообще
таинственное дело - наживать деньги. Вспомнилось, как мне намекнули, что
со мной могут расплатиться материалами, которых не хватает на рынке. Эге,
вот, видимо, где преступление. Хорошо, что я не стал даже слушать такие
предложения, послал к черту все эти комбинации.
Через комнату, ни на кого не взглянув, быстро прошел с бумагами наш
следователь. За ним - двое военных. Минуту спустя к следователю вызвали
одного из подрядчиков. Поднялся рослый, тяжеловесный мужчина с большими
руками, с большими ногами в сапогах. Он побледнел. Двух- или трехдневная
щетина на лице сразу обозначилась резче. На ходу он хрипло откашлялся. За
ним затворилась дверь.
Все напряженно ждали.
В полном молчании истек час. Потом, приблизительно еще через полчаса,
дюжий подрядчик наконец вышел. Он появился не один: сзади, на расстоянии
двух шагов, шел военный.
Кто-то быстро спросил:
- Ну, что там? Ну, как?
Об этом же взглядами спрашивали все. Тут произошел краткий эпизод,
который доныне стоит в памяти. Подрядчик вдруг побагровел, остановился
среди комнаты и исступленно выкрикнул, потрясая большими кулаками:
- Нет жизни! Не дают жить!
Конвойный резко скомандовал:
- Прекратить! Шагом арш! Не вступать в разговоры!
У подрядчика бессильно упали кулаки. Махнув рукой, он проговорил:
- Забрали! Не дают жить!
И тяжело зашагал.
На допрос был вызван следующий подрядчик. Он провел тоже больше часа
за дверью кабинета и тоже вышел оттуда под конвоем. Следователь и его
отправил в тюрьму, под суд. Проходили часы, нас становилось все меньше.
Вызывали к следователю одного за другим, и каждый, кто от него
выходил, выходил только под стражей. Из столовой принесли обед, но я не
притронулся к еде. Я повторял себе, что, слава богу, абсолютно безупречен,
совершенно чист, но, вопреки доводам рассудка, мрачные предчувствия
завладели душой. Наступил вечер, зажгли электричество, а следователь все
продолжал допросы. Наконец я остался один. Протекло еще несколько
томительных минут. Потом отворилась дверь, позвали меня.
27
Следователь сидел за массивным письменным столом заместителя
директора. Я опять увидел его взгляд - все такой же холодный, как и тогда,
в бухгалтерии. Лицо не было затенено, как, судя по многим описаниям,
полагалось бы следователю. После целого дня допросов он был, несомненно,
утомлен. В ярком свете электричества теперь были заметнее желтоватые тона
на его смуглом лице. Слегка откинувшись в кресле, он безучастно, без
видимого интереса, смотрел, как я подхожу к столу, но я в какой-то момент,
еще шагая по ковру кабинета, будто прочел в его взгляде что-то для меня
очень страшное - взгляд был, как я ощутил, не только холодным, а
безжалостным. Невероятно обостренным чутьем я угадал, что вопрос обо мне
он в душе уже решил.
- Садитесь, - сказал он.
Я сел. Стопка зеленых папок, сложенная очень аккуратно, была
придвинута к краю стола. Это были, вероятно, дела тех, кого следователь
сегодня отправил в тюрьму. Одна такая же папка находилась перед ним. Он
еще минуту помедлил. Потом, чуть вздохнув, расстался с удобной позой и,
подавшись корпусом к столу, откинул обложку. Я покосился и поверх разных
бумаг увидел свой чек. Следователь достал из портфеля, который лежал тут
же на столе, чистый бланк с крупным заголовком "Протокол допроса", вложил
в папку и лаконично объявил предупреждение; ложные показания караются
законом. Я ожидал, по рассказам, что он сперва предложит мне папиросу, или
угостит чаем, или вступит в некий предварительный, якобы приватный
разговор, как это бывает, чтобы несколько рассеять настороженность,
собранность преступника, а затем вернее его поймать, но в данном случае
человек, что сидел напротив меня, без дальних слов, без околичностей, без
угощений начал допрос:
- Фамилия?
- Бережков.
Он записал. Быстро следовали один за другими формальные первые
вопросы:
- Имя, отчество? Место рождения? Возраст?
Я отвечал, он записывал.
- Профессия?
Нередко я с удалью отвечал на такой вопрос: "Моя профессия -
фантазер". Нет, здесь так не ответишь.
Замявшись, я сказал:
- Видите ли, я немного не окончил Высшее техническое училище, и по
специальности я, собственно говоря...
Следователь не дал досказать.
- Не окончили?
- Нет. Не сдал нескольких зачетов.
- Но тем не менее выдавали себя за инженера?
Я невольно воскликнул:
- Как "выдавал"? Когда?
Из лакированного высокого стаканчика для карандашей следователь
достал один карандаш и положил на стол. Смысл этого движения не дошел до
меня, однако я понял в тот миг, что он ведет допрос по обдуманному,
совершенно ясному для него плану.
- Значит, инженером себя не называли? - спокойно спросил он.
- Возможно, когда-нибудь и называл, но не всерьез. В серьезных делах
этого не было.
- А мельницу вы открыли не всерьез?
- Мельницу?
В ту же минуту я вспомнил: да, действительно, когда-то на вывеске
мельницы я с сестрой легкомысленно вывел: "Инженер Бережков". Неужели
следователь знает про это?
- Видите ли, - торопливо заговорил я, - такой случай был. Однажды я
назвал себя на вывеске инженером Бережковым. Но это я совершил не злостно,
а... Ну, как вам объяснить? Мельницу я открыл по вдохновению... Меня
словно несли необъяснимые силы...
Он чуть прищурился.
- Необъяснимые силы?
- Да, да... Можете не верить, но я этим увлекался, как игрой. И вот
ради того, чтобы все было еще веселей, еще забавней...
Он опять прервал:
- За сколько же вы продали вашу мельницу?
- Я ее не продавал. У меня ее украли.
- Украли? И вам ничего не уплатили?
- Ничего! Один проходимец, некто Подрайский, все оформил на себя...
- Вы жаловались?
- Нет. Решил не связываться.
- Так, - произнес следователь.
И, вынув из стаканчика второй карандаш, опять положил на стол. Я
смотрел, недоумевая. Для чего ему эти карандаши? Зачем он их кладет перед
собой?
28
Он еще подождал, словно давая мне время что-либо добавить. Затем
отчеканил:
- Значит, подарили свою мельницу. Так надобно вас понимать?
Впервые беспощадность, которую я уловил в глазах, прорвалась в
голосе. Меня охватило отчаяние. Ведь за несколько минут я дважды в его
глазах предстал лжецом. Как же мне быть? Как, какими словами разубедить
его, переломить страшное решение, которое я вновь прочитал в его взгляде?
И, с жутью понимая, что таких слов уже нет, что любые слова тут бессильны,
я заговорил:
- Нет, нет, вы неправильно обо мне думаете. Я ничего не хочу
скрывать. Даю вам слово: я мельницу не продавал.
Следователь лишь пожал плечами. Я видел: он не верит ни одному моему
слову.
- Обозначим все же вашу профессию.
Обмакнув перо, он опять стал писать, произнося вслух:
- Частный предприниматель, торговец...
Я вскричал:
- Нет, я не торговец!
- Пожалуйста, запишем иначе: частный предприниматель, подрядчик.
Я подавленно молчал. Отложив ручку, он сказал:
- Мне известно о вас все. У вас есть единственный путь для облегчения
своей участи: расскажите сами совершенно откровенно обо всем.
- О чем?
- О преступлениях, в которых вы тут соучаствовали.
Я вскочил.
- Что? Я не знаю за собой никаких преступлений. Каждая копейка,
которую я тут заработал, досталась мне честно. На каждую копейку у меня
есть документы. Я не понимаю, о каких преступлениях вы мне говорите.
Следователь положил в ряд третий карандаш. И вдруг я понял его жест.
Он был совершенно уверен, что я и на этот раз лгу. Карандаши, как памятные
знаки, знаменовали для него мою ложь. Три неправды - три карандаша.
Проклятие! Неужели нет способа его разуверить?!
Из бокового кармана я выхватил бумажник.
- Вот! - закричал я. - Со мной все акты, все договоры.
Он остановил меня движением руки.
- Не трудитесь. Эти бумаги я имею. Успокойтесь, сядьте. Подумайте, я
подожду. Выпейте воды.
- Не желаю я пить воды!
Я мрачно сел. Он полистал папку, задержался взглядом на каком-то
листке, поднял глаза и вновь заговорил:
- Ну-с... Не желаете все рассказать сами?
Со всей искренностью я ответил:
- Клянусь, я не представляю, о чем вы меня спрашиваете.