ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 09.01.2026
Просмотров: 2820
Скачиваний: 0
ней склонен. Мне всегда мечталось о чем-то совершенно небывалом,
необыкновенном, о какой-то ультрафантастической, потрясающей вещи. Однако,
к моему счастью, моя судьба сложилась так, что я шел в технике не темными,
не дикими путями. К моему счастью, мне с детства довелось общаться с
великим ученым и добрейшим человеком - Николаем Егоровичем Жуковским.
Огромное значение имели и встречи с Ладошниковым. Сыграло свою роль и
влияние моего друга Ганьшина, а затем строгая выучка в институте Шелеста.
Все это обуздало меня.
Видите, в каких противоречиях пребывал я тогда: изобретатель,
фантазер, я громил изобретательство; русский конструктор, который в душе
жаждал потягаться с конструкторами всего мира, я требовал одного - пока
лишь следовать за ними. Взять самое передовое из мирового технического
опыта и только на этой основе что-то творить, изобретать - такова была
наша позиция на конференции, таков был смысл конструкции "АДВИ-800".
19
- Это словечко "свинтопрульщина", - продолжал Бережков, - стало
крылатым на конференции. Однако иной раз оно употреблялось так, что во мне
опять что-то бунтовало.
Помню, выступил Новицкий. Прошло уже несколько лет с того дня, когда
я с ним впервые столкнулся, или, лучше сказать, схватился, в присутствии
Родионова на обсуждении проекта "АДВИ-100". Теперь он уже был не
начальником отдела моторов Научно-технического комитета, а директором
"Моторстроя" на Волге, одной из грандиознейших строек пятилетки. Он
по-прежнему ходил в полувоенном костюме, в суконной гимнастерке с отложным
воротником, в хромовых сапогах, но поступь стала потяжелее. У меня было
впечатление, что среди нас, конструкторов, собравшихся со своими
проектами, со своими выдумками и мечтами, он, человек большого реального
дела, чувствует себя как бы взрослее всех. Наши страстные споры он слушал
порой с чуть снисходительной умной усмешкой, которая, если и уходила с
губ, все же читалась в живых карих глазах. Он был вызван с площадки, чтобы
сообщить конференции о ходе строительства и перспективах завода. Дело
действительно было колоссальным. Уже теперь, на первом году стройки, туда
вкладывалось около полумиллиона рублей в день. Думалось ли кому-нибудь в
старой России о таком размахе? Мы внимали, затаив дыхание.
- Какой же мотор мы там будем выпускать? - сказал Новицкий.
Он посмотрел на стены, сплошь увешанные чертежами, и я опять уловил
умную усмешку, мелькнувшую в прищуре глаз.
- Возможно, надежнее всего будет, - продолжал он, - просто начать с
выпуска проверенной иностранной модели, чтобы потом заменить ее
собственной конструкцией, органически выросшей на базе завода. И,
разумеется, без малейшей "свинтопрульщины"!
Не скрою от вас, меня передернуло. Ведь Родионов сказал нам:
"Сражение! Сражение с капиталистическим миром за мощность мотора". А
директор "Моторстроя", этот уверенный в себе, твердый на ногах человек,
вдруг заявляет: "Начать с иностранной модели". Неужели для него все,
решительно все наши проекты, что мы принесли сюда, - лишь детские затеи,
"свинтопрульщина"? Нет, что-то не то, что-то не так он говорит.
Представьте, это словечко пришлось также по вкусу не кому иному, как
Любарскому. Его уже убрали с Заднепровского завода, вышибли оттуда, как
выразился, если вы помните, Петр Никитин, и перевели в аппарат Авиатреста.
По-прежнему барственный, с острой холеной бородкой, он с трибуны выразил
без всякой иронии благодарность за новый термин, обогативший, по его
мнению, философию и науку. Я понимал: все наше, советское, русское, для
него было "свинтопрульщиной".
Он очень едко, даже злобно, выступал против проекта, разработанного
на Заднепровском заводе.
Об этом проекте нельзя умолчать в нашей книге.
20
Этот проект представили соавторы: старейший русский конструктор
авиационных моторов Макеев и его напарник, кажется, самый молодой на
конференции, Петр Никитин. Если не ошибаюсь, я уже упоминал, что Макеев в
годы мировой войны участвовал на Русско-Балтийском заводе в постройке
двигателя для самолетов "Илья Муромец". Во времена разрухи он жил где-то в
глуши, чуть ли не в деревне, на Украине. Потом, как передавали, пришел в
один прекрасный день этаким седобородым дядей с посохом на Заднепровский
завод. Впрочем, может быть, его где-то разыскал Петр Никитин, - не могу
вам об этом точно доложить. Так или иначе, они выступили с совместным
проектом.
Мы отстаивали принцип максимальной жесткости мотора. А Макеев и
Никитин, который раньше тоже руководствовался теорией жесткости, теперь
выдвинули принцип максимальной гибкости конструкции. Их вещь была
совершенно оригинальной для всей мировой техники и основывалась на
интересных и глубоких мыслях. Известно ли вам, что такое гибкая
конструкция? Это, например, Эйфелева башня. Во время ветра ее вершина
колеблется, отклоняется и вновь возвращается в первоначальное положение.
Небоскребы - тоже гибкая конструкция. Эти огромные здания тоже колеблются,
"ходят" от ветра. Жесткие крепления были бы разорваны. Макеев и Никитин
доказывали, что сверхмощный мотор надо делать максимально гибким, что
позволит резко увеличить силу взрыва в цилиндрах. Применяя жуткую по
сложности математику, они так рассчитали цилиндры, чтобы те играли на
ходу, как клавиши. Это открывало новые возможности в повышении мощности
мотора.
Конечно, последовала масса возражений. Их невозможно изложить, не
углубляясь в сугубо специальные вопросы. Но авторы математически
опровергали все сомнения. Теперь уже я мог вернуть заднепровцам упрек в
абстрактности решения. Однако и здесь их позиция была защищена. Они
изложили свой план реконструкции Заднепровского завода, что позволило бы,
как они доказывали, выпускать предложенный мотор. Ни у кого из нас проект
не был подкреплен такого рода разработкой производственно-технических
проблем.
Наряду с нашим был принят и проект заднепровцев. Мы, вся группа АДВИ,
голосовали за него.
Нашему мотору был дан номер "Д-24", заднепровскому - "Д-25". Не
помню, объяснял ли я вам происхождение такой нумерации. Буква "Д" означала
"двигатель". Все авиадвигатели, когда-либо построенные в Советском Союзе,
отмечались порядковыми номерами. Эти номера уже, как видите, дошли до
цифры "25", и все же на советских самолетах еще не был установлен ни один
отечественный двигатель.
21
- Во время конференции, - продолжал Бережков, - произошел еще один
эпизод, о котором невозможно умолчать.
Помню, взяв кого-то под руку и не без удовольствия судача на
всяческие большие и маленькие злобы дня (что, как известно, именуется
разговором в кулуарах), я прогуливался по коридору, примыкающему к залу
заседаний. И вдруг чуть не упал. Навстречу шел, - нет, я не мог поверить
собственным глазам! - навстречу преспокойно шел Подрайский. Он опять носил
усы, по-прежнему с изумительной аккуратностью подстриженные, но теперь уже
не черные, а слегка посеребренные. Его красила и благородная седина на
висках. Он выглядел в меру полноватым, благообразным, солидным. Свежее
лицо свидетельствовало об отличном здравии.
Как он сюда попал? Украл, что ли, у кого-нибудь проект мотора? Или
выступает на ролях соавтора, заключив условие - пятьдесят на пятьдесят?
Кого же он здесь облапошил?
С каждым шагом мы неуклонно приближались друг к другу. Думалось:
глазки Бархатного Кота, наверное, забегают, он засуетится, когда
столкнется со мной лицом к лицу. Представьте, не случилось ничего
подобного. В глазах Подрайского, которые наконец встретились с моими, не
выразилось ни малейшего смятения. Наоборот, Подрайский просиял. И даже
причмокнул от полноты чувств.
- Алексей Николаевич! Вот и увиделись!.. - воскликнул он.
Я буквально опешил. Он обращался ко мне, как к приятному давнему
знакомому, будто ничего между нами не случилось, будто никогда и не было
особнячка близ Самотеки.
- Наслышан о ваших успехах, - благодушно продолжал он. - Леля просила
вас приветствовать.
- Леля? - переспросил я.
- Да, Лелечка... Моя жена... Неизменная поклонница ваших талантов.
Она в восторге, что мы с вами опять будем работать вместе.
Я был ошарашен невозмутимостью Подрайского.
- Почему вместе? Где? - не без испуга спросил я. Потом, набравшись
духу, выпалил: - И, собственно говоря, кто вы теперь такой?
Подрайский с готовностью сообщил, что приглашен заведовать отделом
опытного моторостроения в Авиатресте.
- Верю, Алексей Николаевич, в ваш мотор, - ворковал он. - Верю всей
душой. Считаю своей священной обязанностью вам помогать. Вы найдете во мне
преданного друга. - Вкусно причмокивая, он расточал комплименты и
обещания, а я стоял, оцепенев, бормоча что-то невнятное.
Наконец мы расстались. Я немедленно разыскал Шелеста.
- Август Иванович, нашему делу угрожает серьезная опасность.
- Что случилось, дорогой?
- Я только что встретился здесь с величайшим проходимцем. Это тот
самый, который украл у меня мельницу.
- Что, кстати сказать, пошло вам лишь на пользу...
- Август Иванович, не шутите... Это гнуснейший тип. Ради денег он
готов на что угодно. Я его вижу насквозь. Советскую власть он ненавидит,
нас с вами ненавидит, нашу авиацию ненавидит...
- Алексей Николаевич, к чему столько пыла? Шут с ним... плюньте.
- Не плюнешь... Мы с вами у него в руках. Он в Авиатресте будет
ведать новыми моторами. Август Иванович, нельзя допустить этого.
- Позвольте, о ком вы говорите?
- Его фамилия Подрайский.
- Гм... Тот, что имел секретную военную лабораторию?
- Да... Потрясающий пройдоха.
- А не преувеличиваете ли вы, дорогой? В последнее время мне довелось
иногда с ним соприкасаться. Он казался дельным человеком.
- Где же вы его встречали?
- Здесь... Он тут, в моторном отделе, организовал испытательную
лабораторию.
- И вы не сказали мне о нем?
- Извините, не догадался доложить.
- Август Иванович, поверьте, это черный человек. Меня трясет от одной
мысли, что Подрайский будет властен над нашим мотором.
- Во-первых, успокойтесь... Его роль в Авиатресте вряд ли будет столь
значительна, как вам это представляется...
- Он нас зарежет! Найдет способ зарезать! Август Иванович, у вас
огромнейший авторитет. По одному вашему слову его вежливо выпроводят.
- Не так это легко, дорогой. В штат Научно-технического комитета ваш
Подрайский был принят, если не ошибаюсь, еще при Новицком. Не думаю, чтобы
Новицкий мог это сделать опрометчиво. Вы знаете, как здесь строго
проверяют людей.