Файл: ТАЛАНТ БЕК.doc

потом...

Я слушал и кивал, соглашаясь с Новицким. Проблема как будто и впрямь

становилась ясной.

- Со сверхмощным мотором мы выйдем в следующем пятилетии, - продолжал

Новицкий. - Выйдем без истерических рывков, наверняка. И, пожалуй, никто

нас не обгонит.

Он рассказал, как обстоит дело с работой Макеева и младшего Никитина.

В процессе постройки этого мотора "Д-25", основанного на интересном

конструкторском принципе максимальной гибкости, обнаружились чрезвычайные

технологические трудности. Доводка, как и у нас, затянулась на годы.

- Таким образом, мы с вами должны, - говорил Новицкий, - в этой

пятилетке взять на себя иные обязательства. Надо, чтобы промышленность

почувствовала помощь института...

Продолжая разговор, мы наметили несколько серьезных задач: в

частности, переделку на воздушное охлаждение мотора "Испано", который все

еще выпускался на одном из заводов. Это вместе с "ГД-24" уже составляло

достаточную нагрузку для моего отдела.

- С этим мы выступим, - сказал Новицкий, - в комиссии по пятилетнему

плану. По крайней мере, все это реально...

Он опять покровительственно улыбнулся. Меня это снова немного

покоробило. Понимал ли я тогда, что Новицкий, этот несомненно очень

сильный человек, способный работник, в чем-то, говоря нашим

профессиональным языком, все-таки "недобирал"? Как вам сказать? Конечно,

при всех его достоинствах ему явно не хватало того, что он называл

романтикой, не хватало какого-то взлета, дерзновения. Но ведь в те дни и

я, как вам известно, внутренне отказался от дерзаний. И поэтому внимал без

возражений, учился уму-разуму.

- От нас с вами, Алексей Николаевич, - говорил Новицкий, - потребуют

конкретных дел, выполнения плана, который будет подписан мной и вами и

утвержден правительством. Взялся, подписал - значит, выполняй, отвечай

головой. Вот, Алексей Николаевич, наше правило.

- Прекрасное правило! Я вполне, Павел Денисович, с вами согласен.

- Что же, второй вопрос мы, кажется, тоже исчерпали. Вы не станете,

надеюсь, возражать, если я попрошу вас быть представителем от института в

---

авиационной комиссии Госплана.

- Нет, отчего же, - с достоинством ответил я. - Наша линия мне ясна.

Наконец мы перешли к третьему вопросу, пожалуй, самому интересному

для нас обоих, заговорили о проекте нашего огромного будущего института,

нашего экспериментального завода. У меня уже был подготовлен ряд

предложений. Мы их рассмотрели. Новицкий почти все одобрил. Кроме завода,

мы запроектировали свыше десяти лабораторий. Некоторую аппаратуру, о какой

я давно подумывал, мы решили сконструировать собственными силами, у себя в

институте. Это тоже была еще одна нагрузка для вашего покорного слуги.

Разработали и ориентировочный календарный план изготовления чертежей.

Из директорского кабинета, где мы вдвоем провели три или четыре часа,

я вышел твердой походкой, неся под мышкой атлас "Д-24", на обложке

которого, перечеркнутой крест-накрест, было крупно выведено синим

карандашом новое название, и свою папку с разными набросками и заметками

для памяти, сделанными то моей рукой, то тем же крепким нажимом синего

карандаша.

В окно в конце коридора светило мне навстречу невысокое зимнее

солнце. Это показалось хорошим предзнаменованием. Впереди расстилалась

ровная, прямая дорожка - ковровая дорожка в коридоре. Против света я не

видел, где она кончается: чудилось, уходит далеко. Пожалуй, тоже добрый

знак. Шагая, я прислушался, не пружинит ли подо мной пол. Нет, он что-то

не пружинил... Ну и слава богу. Хватит с меня пружинящих полов и

тротуаров. Было и сплыло. И довольно.

Что вы так смотрите? Ждете: "и вдруг"? Нет, в тот день, получив от

Новицкого зарядку на полтора-два ближайших года, я полагал - более того,

был убежден, - что совершенно гарантирован от еще каких-нибудь "вдруг".

11

Теперь, прежде чем обратиться к событию, о котором у нас далее пойдет

речь, я бегло обрисую еще несколько моментов.

Первый из них - чисто лирический. Когда я вернулся от Новицкого в

свой кабинет и положил на стол атлас чертежей мотора, который я считал уже

вычеркнутым из своей жизни, о котором принудил себя не думать, который и

---

теперь, сколько бы я его ни переделывал, уже не оживет как двигатель для

авиации, - когда я положил атлас, откинул обложку, увидел опять свое

творение, в душу хлынули воспоминания. Припомнилось все: с каким упоением

дома, взаперти, после заседания у Родионова, я набрасывал компоновку; как

мы здесь по ночам пели "Садко - богатый гость", "раздраконивая" проект;

как на морозе у ревущего мотора встречали Новый год и как я поднял стакан,

показывая вверх, в звездное небо, куда наши моторы "Д-24" взнесут... Нет,

ничего не взнесут. На мощных советских самолетах, на самолете Ладошникова,

будет установлен двигатель иностранной марки "ЛМГ", который уже значится у

нас под номером "Д-30" и уже вводится в серию на Волжском заводе.

В моем письменном столе лежали чертежи этой машины. В свое время я их

внимательно, даже пристально рассматривал, стремясь понять, почему же, чем

побили меня иностранцы. Достал и сейчас эти чертежи. Развернул. Нет,

делайте со мной что хотите, хоть режьте на куски, но я все-таки не

соглашусь, что эта конструкция лучше нашей. Мне было по-прежнему ясно, что

по сравнению с "Д-24" эта последняя новинка является конструкторски

отсталой, не имеющей перед собой будущего, ибо... Но к чему об этом

думать? Это доказывается лишь на испытательном стенде; там мы были биты.

Конструктор "ЛМГ" одержал надо мной верх не глубиной, не блеском, не

талантливостью замысла, а... А чем же? В Европе - развитая техника,

новейшая промышленность моторов, а мы создавали свой мотор без этого,

создавали в отчаяннейшей борьбе. И кричи не кричи - не победили. Пришла на

ум строчка Маяковского: "Ору, а доказать ничего не умею".

Не умею, вернее, не могу! К чему же тогда и орать? Или скулить,

безмолвно, жалобно скулить, хотя бы даже здесь, в тиши, наедине с собой?

Но разве же, черт побери, дело в моем личном несчастье?

Ведь у нашей авиации, такой замечательной, имеющей столько

талантливых, отважных летчиков, давшей всему миру в работах Николая

Егоровича Жуковского теорию летания, будут до той поры подсечены крылья,

пока мы не сможем выпускать собственные авиадвигатели.

Вся страна взяла небывалый разбег, отмеченный волнующими названиями

---

строек: Магнитки, Днепрогэса, Сталинградского тракторного, Горьковского

автомобильного, Уралмаша и так далее, а здесь, на нашем участке, из-за

нас, конструкторов авиационных моторов, остался зияющий прорыв пятилетки.

И на каждом шагу, буквально на каждом шагу, это будет чувствоваться: у

Советского Союза нет своих мощных авиационных моторов.

Новицкий сегодня определил линию института: "Мы выйдем со сверхмощным

мотором в следующем пятилетии". И я это подтвердил, я согласился. Боже

мой, в следующем пятилетии! Неужели придется еще столько ждать? И ничего

нельзя придумать? Но что же придумаешь, если нет базы, нет точки опоры?

Да, сначала надо строить экспериментальный завод института. Другого пути

нет. И к черту нытье!

Я прогнал все мысли о своем погибшем моторе, затолкал их, словно

кулаками, куда-то под спуд и запер там на ключ. Повернул ключ и в

буквальном смысле слова, сунул чертежи "ЛМГ" опять в ящик стола. Не хочу

на них смотреть.

Теперь расскажу вам о том, как мы отметили день 17 марта 1931 года,

десятую годовщину смерти Николая Егоровича Жуковского. Незадолго до этой

даты мне позвонил Андрей Степанович Никитин.

- Алексей Николаевич, не зайдете ли к нам, в партийное бюро?

Обдумываем, как провести вечер памяти Жуковского.

Я тотчас же пошел. В комнате партийного бюро было очень оживленно.

Там уже составили первую наметку программы торжественного вечера. Никитин

сказал, что бюро просит меня выступить с докладом "Жуковский и русские

моторы".

- Э, что придумали! - протянул я.

И рассмеялся своей интонации. И тут же объяснил, что так, с такой же

интонацией, говаривал в свое время Николай Егорович. За этим штришком

вспомнилось другое: квадратная баночка-чернильница с обыкновенной пробкой,

дешевая ученическая ручка, которой всегда пользовался Жуковский, листки

бумаги, разложенные всюду, даже порой на полу, сотни и сотни этих

исписанных крупным почерком листков. Я вспоминал вслух разные подробности

о Николае Егоровиче, а молодежь, мои друзья, с которыми было столько

пройдено, готовы были слушать без конца.

- Рассказывать можно сколько угодно, - заключил я. - Но успею ли я

---

подготовить доклад? Ведь это целое исследование. И почти все материалы не

опубликованы. Надо специально их разыскивать.

- Мы поможем, пойдем куда угодно, - сказал Никитин. - Вы понимаете,

Алексей Николаевич, как необходим сейчас такой доклад, чтобы у всех

укрепить веру в дело создания русского мощного мотора.

Я внимательно посмотрел на него. Знал ли он, этот несуетливый,

большой, широкий в плечах секретарь партийного бюро, располагающий к себе

спокойной, будто спружиненной силой, знал ли он, подозревал ли о моем

внутреннем разладе? В ответ на мой взгляд он улыбнулся.

- Ведь Жуковский в это верил, - произнес он.

- Еще бы! - воскликнул я. - Позвольте, позвольте-ка, друзья! Ведь он

сам мне говорил, что в своем курсе механики напишет о моторе, который

сконструировали мы с Ганьшиным. Николай Егорович не закончил этой книги,

но, наверное, сохранились же наброски, какой-нибудь план, конспект... Это

надо обязательно найти. Потом...

Мне со всех сторон стали подсказывать:

- Алексей Николаевич, надо взять и письма Жуковского к Макееву о

моторе для самолетов "Илья Муромец"...

- А статью Жуковского о принципе реактивного движения? Вы должны

развить и эту тему: "Жуковский и Циолковский".

- И личные воспоминания! Обязательно ваши личные воспоминания!

- Берусь, друзья, берусь! - заявил я. - Чертовски много всяких дел,

но это вытяну.

Мы еще посидели, поговорили о Жуковском, о том, как бы нам лучше

отметить день его памяти.

Назавтра я отправился в Центральный институт авиации и попросил

рукопись Жуковского о нашем "Адросе", которую когда-то я же сам сдал туда.

Боже мой! Из этой работы я в свое время запомнил, как школьник,

заглянувший в ответ, лишь уравнение, которое тогда практически

использовал. А сколько там оказалось откровений! Изучение этих материалов,

этих трудов Жуковского, частью, как уже сказано, даже неопубликованных,

явилось для меня не только подготовкой к докладу, но, безусловно, и

толчком к тому, что я сделал впоследствии.

12

- Итак, мой друг, поехали! - возгласил со свойственной ему энергией

---