Файл: Презумпции и фикции в праве, понятие презумпции и фикции в праве.pdf

Итак, основания рассмотренных классификаций соответствуют основным признакам правовых презумпций, которые:

1) подлежат обязательному нормативному закреплению;

2) по своей сути всегда опровержимы;

3) выполняют материально-правовые и процессуальные функции, оптимизирующие правовое регулирование;

4) выступают в качестве как общеотраслевого, так и отраслевого правового средства;

5) играют очень важную роль в охране участников правоотношений;

6) в большинстве случаев обязательны для суда (но некоторые из них суд применяет по своему усмотрению).

То есть каждая классификация раскрывает определенное свойство правовых презумпций, поэтому все они имеют огромное значение для понимания сущности правовых презумпций и особенностей их действия на практике.

2.2. Проблема соотношения правовой фикции и исключения в праве

Исключения в праве – удивительный феномен, позволяющий легально выйти из единых, установленных для всех правовых требований.

Подобного рода исключения из общих стандартов правового регулирования, бесспорно, относятся к приемам юридической техники.

Как думается, И.А. Муравьев вполне обоснованно предложил рассматривать законодательное исключение в качестве технико-юридического метода «...фиксации государственно-властного установления, регулирующего варианты ситуативной либо допустимой (безопасной) коррекции участниками правоотношений общенормативного (исходного) баланса прав, свобод и обязанностей для достижения общественно полезных целей и реализации индивидуальных потребностей» [48, с. 11]. В свою очередь Т.В. Кашанина определяет исключения как «прием правотворческой техники, который позволяет изменить общее правило поведения, не соблюдать то, о чем гласит закон, какое-либо правило, соглашение, в особых или специальных целях или интересах» [34, с. 188].

Разделяя позицию И.А. Муравьева и Т.В. Кашаниной в аспекте восприятия исключения как технико-юридического приема, хотелось бы высказать возражения по следующим моментам.

Во-первых, само название «законодательное исключение» в определенной степени ограничивает как форму выражения исключений, так и сферу их реализации. Так, исключения могут объективироваться и в актах судебной практики, в договорах с нормативным содержанием, в правовых обычаях. В свою очередь исключения реализуются в правотворческом, правоприменительном, правоинтерпретационном процессах.

Что же касается того, что исключения «позволяют... не соблюдать то, о чем гласит закон», то с этим тезисом однозначно нельзя согласиться. Напротив, - верно отмечает С.Ю. Суменков, - именно присутствие исключений (в сочетании с правилами) обеспечивает надлежащую реализацию закона на практике» [61, с. 223]. С.Ю. Суменков относит исключения к приемам юридической, а точнее правотворческой техники.

Между тем, в арсенале правотворческой техники имеются такие феномены, как аксиомы, презумпции, фикции.

На наш взгляд, соотношение исключений с данными категориями вызывает интерес не только теоретического, но и практического свойства. В особенности актуален вопрос соотношения исключений в праве с правовыми фикциями.

Правовая фикция (лат. fictio – выдумка, вымысел) - в самом общем смысле определяется как прием, заключающийся в том, что действительность подводится под условную формулу, не имеющую реального содержания [44, с. 15]. Анализ природы правовых фикций в науке имеет довольно длительную историю, однако и на современном этапе можно констатировать интерес к характеристике фикции. В контексте заявленной проблематики, соотношение исключений в праве и правовых фикций весьма неоднозначно. Наиболее распространенной выступает точка зрения, согласно которой «...фикция подразумевает юридическое утверждение, то есть не допускающую исключения обязанность признать факты установленными» [23, с. 225].

С такой позицией можно согласиться, исходя из того, что фикция - есть утверждение, провозглашаемое с полным или частичным осознанием его ложности. Здесь, как думается, применима своего рода научная аналогия: как из аксиом, олицетворяющих истину, не может быть исключений, так и нет исключений из фикций, подразумевающих, собой ложное суждение, а точнее – явление которое в реальности не существует, но существует юридически. Образно говоря, из вымысла, ложности не может быть исключений.

Подобная трактовка детерминирует восприятие самих правовых фикций как исключений; исключений из положения об истинности правовых норм. «Ложность – особый способ нормативно-правового отражения многообразной и сложно-сконструированной деятельности в особых условиях» [23, с. 225]. В данном аспекте, прилагательное «особый» в сочетании со словами «способ», условия», «случай» представляет собой фразеологический оборот, обозначающий проявление исключения из правил [62, с. 91].

Более прагматичным объяснением взаимосвязи фикции-исключения служит тот факт, что правовые фикции представляют собой юридические средства; соответственно, такие средства могут в необходимых случаях использоваться в качестве исключений. Примеры употребления фикции в роли исключений содержатся в действующем законодательстве. В частности, правовыми фикциями следует считать положения, содержащиеся в пп. 5 и 9 ст. 69 НК РФ [4], которые указывают, что требования об уплате налога направляются налогоплательщику и налоговому агенту заказным письмом по почте и считается полученным по истечении шести дней с даты направления заказного письма, если они уклонялись от получения требования. Указанные правоположения связывают правовые последствия с весьма условной ситуацией, которая в действительности может и не существовать. Так, в соответствии с п. 1 ст. 45 НК РФ требование об уплате налога является налогово-процессуальным документом, с которым связывается начало течения срока по уплате налога и пени в случае неисполнения или ненадлежащего исполнения обязанности по уплате налога. Законодатель понимает, что по истечении шести дней требование может быть и не получено налогоплательщиком. Однако он установил именно такое правило, чтобы упростить подход к решению весьма сложной ситуации: вручить требование налогоплательщику, который уклоняется от его получения. Устанавливая данную фикцию, он сделал исключение из общего правила, им же установленного в абз. 1 п. 6 ст. 69 НК РФ. Соответственно, от того каким содержанием правоприменитель наполнит диспозицию указанной нормы, будет зависеть его дальнейшая деятельность, которая может, например, выразиться в принудительном взыскании с налогоплательщика неуплаченного налога [39, с. 66]. Тем самым правовые фикции как в теоретическом, так и практическом аспекте, могут выступать в роли исключений, но из самих фикций исключений не бывает. Данная точка зрения является, бесспорно, доминирующей. Но, все же, ее нельзя воспринимать в качестве абсолютной, не допускающей возражений. В частности, М.Л. Давыдова, проводя весьма подробную классификацию фикций [23, с. 255], выделяет среди них следующую: «лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым; погашение или снятие судимости аннулирует все правовые последствия, связанные с судимостью (ч. 2, 6 ст. 86 УК РФ [3])». Исходя из недопустимости наличия исключений из фикций, логично было бы предположить, что и из данного положения не существует исключений.

Между тем, в российском законодательстве существует целый ряд норм, учитывающих негативные последствия судимости, даже в случае ее погашения либо снятия.

В частности, согласно ст. 331 Трудового кодекса РФ [9], «К педагогической деятельности не допускаются лица:,... имеющие или имевшие судимость, подвергающиеся или подвергавшиеся уголовному преследованию (за исключением лиц, уголовное преследование в отношении которых прекращено по реабилитирующим основаниям) за преступления против жизни и здоровья, свободы, чести и достоинства личности, половой неприкосновенности и половой свободы личности, против семьи и несовершеннолетних, здоровья населения и общественной нравственности, а также против общественной безопасности. Семейный кодекс РФ (ч. 1 ст. 127) не разрешает быть усыновителями лицам, имевшим судимость за аналогичные деяния, установленные в норме трудового права.

Особо хотелось бы акцентировать внимание на законах, устанавливающие требования к судебным и правоохранительным органам. Так, например, согласно п. 2 ч. 4 ст. 16 ФЗ от 28 декабря 2010 г. № 403-ФЗ «О Следственном комитете Российской Федерации» [13]: гражданин не может быть принят на службу в Следственный комитет, если он был осужден за преступление по приговору суда, вступившему в законную силу, имеет судимость либо имел судимость, которая снята или погашена». В свою очередь п. 2 ч. 1 ст. 29 ФЗ от 7 февраля 2011 г. № 3-ФЗ «О полиции» [14] гласит: «Сотрудник полиции не может находиться на службе в полиции в следующих случаях: ... осуждение его за преступление по приговору суда, вступившему в законную силу, а равно наличие судимости, в том числе снятой или погашенной».

Как думается, приведенные примеры детерминируют несколько предположений, каждый из которых имеет открытый, дискуссионный характер. Во-первых, то, что некоторые фикции все же могут иметь исключения. В таком случае, фикцию следует определять в качестве правила; однако тяжело считать правилом то, что противоречит объективной реальности, являясь своеобразной «ложью во благо» [34, с. 188]. Еще более нецелесообразными выбудут выглядеть попытки поиска исключений из такого рода суждений. Во-вторых, то что действие данной фикции ограничено сугубо отраслевыми рамками, и говоря о последствиях, законодатель имел в виду лишь последствия, предусмотренные УК РФ. В связи с данным предположением, уместно будет говорить не просто об ограничительном, а о «суперограничительном» [33, с. 188] толковании права, что абсолютно недопустимо, ибо в исследуемых нормах (точнее – в ч. 6 ст. 86 УК РФ [3]) четко и недвусмысленно установлено: «погашение или снятие судимости аннулирует все правовые последствия, связанные с судимостью».

В-третьих, то что анализируемое утверждение не является фикцией, а представляет собой дальнейшую конкретизацию принципа законности [44, с. 15], закрепленного в ч. 1 ст. 3 УК РФ: «Преступность деяния, а также его наказуемость и иные уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом». В представленной формулировке, действительно говорится о том, что все уголовно-правовые последствия должны быть предусмотрены только УК РФ. Но к таким последствиям, охватываемым словом «иные», безусловно, относится и судимость, правовая регламентация которой выходит за пределы УК РФ.

Здесь логичным можно считать следующий алгоритм: а) принцип законности, как и любой принцип права, является правилом, обладающим исключениями; б) судимость выступает как одно из последствий признания деяния преступлением; в) негативные свойства судимости находят свое отражение не только в УК РФ, но и иных нормативно-правовых актах, причем они действуют даже после погашения или снятия судимости; г) наличие правовых последствий не в нормах уголовного права (и их практическая реализация) служит основанием для констатации исключения из принципа законности, в той части, в которой говорится о том, что «...уголовно-правовые последствия определяются только настоящим Кодексом».

Итак, по нашему мнению, наиболее обоснованной надо считать именно последнюю точку зрения, согласно которой. исследуемый лексический оборот, имеющий несомненное юридическое значение, признается структурным компонентом принципа законности.

Подводя итоги второй главы можно сделать следующие выводы:

Правовые презумпции можно классифицировать по способу закрепления, по сфере правового регулирования, по возможности опровержения, по основному назначению в охране интересов участников правоотношений и по критерию обязательности для суда.

Исключение – это прием юридической техники, позволяющий внедрить правоположение, не соответствующее общему, стандартному правилу регуляции. Правовая фикция – это несуществующее положение, признаваемое юридически существующим и выступающее в качестве обязательного. В силу того, что фикция - заведомо ложное суждение, подразумевающее то, чего нет в реальности, из него не может быть исключений. При этом сами правовые фикции могут выступать в роли исключений. Взаимосвязь юридических фикций и исключений в праве нуждается в дальнейшем осмыслении, с целью оптимизации не только науки, но и практики.

Глава 3. Анализ применения презумпций и фикций на примере норм уголовного права

Как было рассмотрено в первой главе настоящей работы, правовая фикция и правовая презумпция отличаются друг от друга степенью вероятности, а также тем, что правовая презумпция может быть опровергнута заинтересованными лицами, а правовая фикция — нет.

Следует отметить, что речь идет именно о юридической неопровержимости, поскольку и правовые фикции, и неопровержимые презумпции нередко опровергаются на практике, но это не имеет никаких юридических последствий в целях сохранения стабильности правопорядка. Так, даже если будет установлено, что 12-летний обвиняемый осознавал общественную опасность своего деяния, т.е. закрепленная в ч. 1 и 2 ст. 20 УК РФ презумпция неразумения содеянного будет опровергнута, он «все равно не будет подлежать уголовной ответственности» [25, с. 22]. Также лицо, примирившееся с потерпевшим, может на самом деле и не утратить общественной опасности, но это не будет иметь никакого юридического значения в соответствии с неопровержимой презумпцией утраты общественной опасности деяния и лица, его совершившего, в связи с его примирением с потерпевшим (ст. 76 УК РФ [3]). Уголовно-правовые презумпции закреплены косвенным способом, т.е. могут быть выведены путем толкования правовой нормы, а не имеют непосредственного закрепления с помощью термина «презумпция» либо выражений: «...пока не доказано иное», «...если не докажет», «...предполагается» и др. [28, с. 17]. Например, в ч. 1 и 2 ст. 20 УК РФ, устанавливающей возраст, с которого наступает уголовная ответственность, косвенно закреплена уже упомянутая нами неопровержимая презумпция неразумения содеянного, означающая, что несовершеннолетние, не достигшие установленного возраста к моменту совершения преступления, не осознают общественную опасность своих действий (бездействия). Некоторые ученые являются противниками косвенного закрепления, полагая, что оно ведет к размыванию данного понятия, потере индивидуальности и формы (Н. Н. Цуканов [71, с. 507], М. Л. Давыдова [23, с. 255] и др.). Они полагают, что презумпции, называемые косвенными, на самом деле являются не правовыми, а фактическими и могут быть использованы лишь в качестве мотива или основания установления правовой нормы. Однако фактические презумпции не несут юридических последствий и не являются элементом механизма правового регулирования. А все уголовно-правовые презумпции (некоторые из них будут рассмотрены нами ниже), несмотря на косвенное закрепление, имеют очень важное юридическое значение, так как определяют правовые последствия совершенного деяния, без них правовое регулирование в данной отрасли просто не смогло бы осуществляться. Поэтому, на наш взгляд, косвенные уголовно-правовые презумпции не только существуют, но и являются необходимым правовым средством. В качестве примера уголовно-правовой презумпции можно также привести презумпцию повышения степени общественной опасности деяния в случае его совершения при наличии рецидива [68, с. 126], согласно которой рецидив преступлений влечет более строгое наказание в соответствии с УК РФ и другие негативные последствия для лица, признанного рецидивистом, установленные законодательством РФ (ч. 5 ст. 18 УК РФ).Действие данной презумпции ограничивается правовой фикцией, закрепленной в ч. 4 ст. 18 УК РФ, устанавливающей перечень судимостей, которые не учитываются при признании рецидива. То есть рассматриваемая правовая фикция отрицает факт существования судимостей за определенные преступления. При этом она прямо, а не косвенно закреплена в правовой норме с помощью слова «не учитываются». Так сочетаются эти средства юридической техники для установления соответствующих правовых последствий. Для установления правовых последствий деяния, совершенного в соучастии, также используется и правовая презумпция, и правовая фикция. Так, в п. «в» ч. 1 ст. 63 УК РФ установлена (опять же косвенным способом) презумпция повышения общественной опасности деяния в случае его совершения в соучастии. Тихонова С. С. [68, с. 126] выделяет более общую презумпцию — повышения общественной опасности деяния при наличии квалифицирующих признаков либо отягчающих обстоятельств, предусмотренных ст. 63 УК РФ [3]Действие данной презумпции дополняет фикция, приравнивающая к приготовлению подстрекательство, не удавшееся по не зависящим от подстрекателя обстоятельствам (косвенно закреплена в ч. 5 ст. 34 УК РФ), тем самым ослабляющая уголовную ответственность подстрекателя, фактически совершившего все действия, необходимые для совершения преступления. Такие фикции, уменьшающие уголовную ответственность, А. И. Ситникова относит к числу негативных [60, с. 64], но, по нашему мнению, они воплощают принцип справедливости, закрепленный в ст. 6 УК РФ, так как учитывают общественную опасность совершенного деяния, поэтому не являются негативными. Еще одной уголовно-правовой презумпцией, по мнению С. С. Тихоновой, является презумпция утраты общественной опасности деяния и лица, его совершившего, в связи с его примирением с потерпевшим (ст. 76 УК РФ).