ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.10.2020
Просмотров: 4758
Скачиваний: 30
Во втором случае версии прокурором могут формулироваться при возвращении им уголовного дела, поступившего к нему с обвинительным заключением для производства дополнительного расследования (что, по сути, свидетельствует о его отказе по представленным следователем материалам в данный момент возбудить государственное обвинение против лица (лиц), указанного в обвинительном заключении, составленном по данному делу следователем (см. об этом: Баев М.О. О стадии возбуждения государственного обвинения // Воронежские криминалистические чтения. Воронеж, 2000. Вып.1). Отказ государственного обвинителя (прокурора) в суде от поддержания государственного обвинения по делу в целом, либо в части обвинения, сформулированного на стадии его возбуждения (при утверждении прокурором обвинительного заключения), или ходатайство о переквалификации действий подсудимого — есть не что иное, как результаты проверки в судебном заседании сформулированных им (или предложенных защитой) и подтвердившихся версий;
в) защитные версии — выдвигаемые и формулируемые соответственно субъектом профессиональной зашиты от обвинения по уголовному делу. В сути своей защитные версии — контрследственно-прокурорские версии. В силу своей процессуальной функции и специфики деятельности, адвокат, основываясь на известной ему информации по делу (на различных этапах его участия в деле объем и значимость ее различны), просто обязан выдвигать, формулировать и проверять (а также добиваться проверки) версии о том, что его подзащитный, воспользуюсь известным выражением А.Ф. Кони, либо не виновен вовсе, либо виновен вовсе не в том и (или) не так, как то полагают лица и органы, осуществляющие его уголовное преследование;
г) версии судебные, т.е. формулируемые и исследуемые судом.
Отнесение суда к
числу субъектов выдвижения криминалистических
версий не входит в противоречие с ранее
высказанной мной позицией о месте суда
в уголовно-процессуаль-
ном исследовании
преступлений. Заметим, что суд лишь в
крайне нечастых случаях сам формулирует
версии относительно фактов и обстоятельств,
входящих в предмет его исследования.
Как правило, он принимает для проверки
версии, выдвинутые и сформулированные
следователем и защитой в процессе и по
результатам предварительного расследования
преступления, прокурором при возбуждении
им государственного обвинения, их
модификациями в ходе судебного
разбирательства, направляя, вновь
вспомним А.Ф. Кони, их разработку
состязающимися в суде сторонами. Чаще
всего, если в результате судебного
исследования преступления меняется
его квалификация, исключаются отдельные
эпизоды обвинения и даже постановляется
оправдательный приговор, это не результат
самостоятельного судебного версификационного
мышления суда, а, результаты проверки
им версий, сформулированных, как сказано,
сторонами в судебном процессе.
Есть, на мой взгляд, одна ситуация, в которой суд выдвигает и формулирует версию — когда предположение, требующее своей проверки, высказывается в суде заинтересованным лицом, не являющимся профессиональным участником уголовно-процессуальной деятельности: подсудимым, потерпевшим, их законными представителями, а в ряде случаев и иными лицами, в том числе, и свидетелями.
Дело в том, что непрофессиональные участники уголовного судопроизводства как таковые, в рассматриваемом значении криминалистической версии их формулировать не могут; они лишь высказывают предположения, которые могут быть, а в отдельных случаях, — когда они обоснованно высказываются лицами, заинтересованными в исходе дела, — подлежат формулированию в качестве версии соответствующим профессиональным субъектом (следователем, адвокатом) обязательной для проверки по принципам такой деятельности, о которой речь пойдет несколько позднее.
Думается, что считать субъектом выдвижения криминалистических версий экспертов, как это делается, насколько мне известно, большинством ученых, неверно: эксперты не имеют своего процессуального интереса в уголовном деле; они, как о том говорилось ранее, осуществляют микронаучное исследование предоставленных им субъектами уголовно-процессуальной деятельности (в частности, следователем, судом) объектов. В ходе такового эксперты, несомненно, формулируют и проверяют соответствующие частные гипотезы, но последние таковыми — частными научными гипотезами — а не криминалистическими версиями, остаются. Именно это, на мой взгляд, имел в виду один из пионеров судебной медицины Поль Броурдель, когда напоминал экспертам: «Если закон сделал вас свидетелем (экспертом в нашем понимании. — О.Б.), оставайтесь человеком науки: для вас нет жертвы, мести, виновного или невиновного. Вы должны свидетельствовать только в рамках науки (цит. по: Гарднер Эрл Стенли. Дело о пленительном призраке // Клоун: Сборник. М., 1995. С.6).
Также большинство ученых по рассматриваемому основанию выделяют оперативно-розыскные версии. Такие, безусловно и очевидно, есть. Но относить их к числу криминалистических нельзя, ибо, как уже говорилось, вся оперативно-розыскная деятельность, а следовательно, и методы ее осуществления, в том числе и версионное мышление, есть предметная область не криминалистики, а теории оперативно-розыскной деятельности.
По объему, иными словами, кругу объясняемых фактов и обстоятельств, криминалистические версии обычно классифицируют на общие и частные. Первые из них предположительно объясняют наиболее важные, главные факты исследуемого события: носит ли исследуемое событие криминальный характер и какой именно, кто учинил данные деяние и т.д. В целом, мне думается, что общие версии — это те, которые выдвигаются и проверяются по обстоятельствам, перечисленным в п.1, 2 ст. 73 УПК, а именно: событие преступления (время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления); виновность обвиняемого в совершении преступления, форма его вины и мотивы.
Частные версии, соответственно, касаются иных обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу, и имеющих для того значение так называемых промежуточных фактов.
По степени определенности версии подразделяются на конкретные и типичные. Конкретными являются те их них, которые основаны на информации, содержащейся к моменту их выдвижения в материалах конкретного уголовного дела и (или) относящихся к расследуемому преступлению сведениях оперативно-розыскного характера.
Более сложно понятие типичных версий. Под ними понимают предположения, объясняющие событие или наиболее важные его обстоятельства «при минимальных исходных данных с точки зрения соответствующей отрасли научного знания или обобщенной практики судебного исследования (оперативно-розыскной, следственной, судебной, экспертной)» (Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. С.364).
Отдельные ученые, например А.М. Ларин, отрицают за такими предположениями характер криминалистических версий, ибо они, по его мнению, представляют «не предположительное, а положительное знание, отражающее не конкретную ситуацию, а все известные, обобщенные предыдущей практикой ситуации данного рода» (Ларин А.М. От следственной версии… С. 7-9). Обоснованная критика этого положения приведена в той же работе Р.С. Белкина, с позицией которого по этому вопросу я полностью согласен.
Более того, я полагаю, что на первоначальном этапе исследования, в частности, расследования преступления при наличии лишь минимальной информации по конкретному делу, объективность его может быть обеспечена лишь исследованием события именно в разрезе, с позиций соответствующих типичных версий. Поясню это положение несколькими гипотетическими примерами.
Факт смерти человека можно объяснить с позиции логики и криминалистики несколькими причинами: убийством, самоубийством, несчастным случаем, ненасильственной смертью — иное исключено. Это действительно исчерпывающее положительное знание по данному вопросу (конечно же, под углом зрения криминалистики). Но именно эти возможные предположения лежат в основе осмотра места обнаружения трупа, назначения судебно-медицинской его экспертизы. Они формулируются следователем в качестве версий для производства данных следственных действий. Так, при осмотре места происшествия следователь в первую очередь пытается ответить на вопрос, имело ли место убийство, самоубийство, несчастный случай или ненасильственная смерть, и с целью получения ответа на этот вопрос, исследуя все, что свидетельствует в пользу той или иной из перечисленных версий, он и производит осмотр места происшествия.
Предположив в результате исследования этой версии с той или иной долей вероятности, что в данном случае имеет место убийство, следователь тут же формулирует для себя такие же типичные версии относительно мотивов его совершения: убит из корыстных мотивов, хулиганских, сексуальных, на почве, как говорят, личных неприязненных отношений и т.п. — и весь дальнейший осмотр места происшествия следователь проводит в разрезе обнаружения фактов, свидетельствующих в пользу того или иного типичного мотива, по которым, как показывает практика, совершаются убийства.
Другой пример: факт выявления у материально-ответственного лица недостачи материальных ценностей можно объяснить «положительными знаниями» о причинах возникновения недостач ценностей: халатность, злоупотребление служебным положением, кража, совершенная посторонними лицами, счетная ошибка и, наконец, хищение, совершенное лицом, у которого выявлена недостача. Но именно эти типичные версии неукоснительно должны лежать в основе допроса данного материально-ответственного лица — без этого он в принципе будет беспредметен — и всего первоначального этапа расследования в целом, пока то или иное из возможных типичных объяснений факта возникновения недостачи не получит подтверждения данными конкретного расследования.
Наконец, третий
пример. В результате совершения
преступления того или иного определенного
вида возникают типовые следы на типовых
для данного вида преступлений объектах
(скажем, в результате изнасилования, в
первую очередь, на теле и в организме
потерпевшей, на ее одежде и т.д.). Именно
знание этого, как его называют в
литературе, механизма следообразования,
в сущности, обусловливает все действия
следователя по его переработке: по
обнаружению, изъятию, ис-
следованию
и использованию следов конкретного
преступления данного вида (об этом
достаточно подробно будет говориться
при рассмотрении заключительной темы
данной работы).
Кстати, заканчивая рассмотрение этой проблемы, отмечу, что именно на основе типичных версий криминалисты создают системы типовых версий по расследованию преступлений отдельных видов — умышленных неочевидных убийств, убийств, совершаемых по сексуальным мотивам, и других отдельных видов преступлений. И как бы не относиться к их созданию (например, А.М. Ларин подверг резкой и, на мой взгляд, во многом необоснованной критике отдельные из них — см.: Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. С.116-127), следственная практика показала достаточную их работоспособность (о типовых версиях подробнее см.: Бидонов Л.Г. Криминалистические характеристики убийств и системы типовых версий о лицах, совершивших убийство без очевидцев. Горький, 1978).
Если говорить вкратце, смысл и задача создания систем типовых версий — это оптимизация следственного поиска на основе своевременного выдвижения версий по фактам и обстоятельствам, которые, как показывает корреляционный анализ обобщенных материалов следственной и судебной практики, наиболее вероятны для вида преступлений, к которому относится и расследуемое деяние.
По отношению к предмету доказывания криминалистические версии могут быть подразделены на обвинительные и оправдательные. Такая их классификация, предложенная в свое время И.М. Лузгиным (см.: Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования М., 1973. С. 138) вызвала критику Р.С. Белкина по двум причинам. Во-первых, на его взгляд, она носит чисто процессуальный, формальный характер. Во-вторых, по его мнению, «практически оправдательные и обвинительные версии самостоятельно и изолированно существовать не могут, ибо в противном случае мы вынуждены будем признать правомерность оправдательного или обвинительного уклона в расследовании» (Р.С. Белкин, Криминалистическая энциклопедия. С. 372-373).
Я не думаю, что в данном случае Р.С. Белкин прав. Дело в том, что отработка этих версий сама по себе требует различной направленности информационно-познавательной деятельности: одной обвинительной, другой — оправдательной. И потому эти версии носят не только, а может быть, и не столько процессуальный, сколько криминалистический характер. Нельзя не сказать, что и психологически их выдвижение, формулирование и проверка различны, особенно тогда, скажем, когда у следователя уже сложилось внутреннее убеждение о виновности привлекаемого им или уже привлеченного к уголовной ответственности лица. Объективность расследования отнюдь не означает, что следователь выполняет две противоположные функции —обвинения и защиты. Функция следователя — обвинение, и если он даже прекращает расследуемое им уголовное дело в отношении конкретного лица по реабилитирующим основаниям, это не означает, что он выполняет функцию защиты, он просто объективно не находит доказательств для обвинения этого человека. Так же обстоит дело и с государственным обвинителем — лицом, формулирующим и поддерживающим обвинение лица от имени государства.
Кстати сказать, об этом со всей определенностью сказано в Определении Конституционного Суда Российской Федерации от 7 октября 1997г.: «Функция осуществления публичного обвинения (но не защиты. — О.Б.) независимо от различия в установленных законом процессуальных формах, возлагается на органы дознания, предварительного следствия и прокуратуры» (Росс. газ., 1997. 17 окт.). Более того, УПК РФ 2001 г., как известно, однозначно отнес следователя к участникам уголовного судопроизводства со стороны обвинения (ст.38).
К