ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.10.2020
Просмотров: 4751
Скачиваний: 30
Более плодотворным, «работоспособным» представляется подход к созданию системы условий, составляющих критерий этической допустимости тактических средств следователя, предложенный И.Е. Быховским. Им сформулирован практически исчерпывающий, положений, ряд, ни одно из которых не должен нарушать тактический прием. Иными словами, если тактический прием не нарушает ни одного из предлагаемых им условий — он с позиции этики допустим и может использоваться следователем. Здесь, я думаю, уместно заметить, что заповеди Моисея, на которых строится, в сущности, вся современная мораль и этика, также негативны по форме: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй…
Итак, по мнению И. Е. Быховского, тактический прием расследования не должен:
1) унижать честь и достоинство обвиняемого, подозреваемого или иных лиц;
2) влиять на позицию невиновного, способствуя признанию им несуществующей вины;
3) оправдывать само совершение преступления и преуменьшать его общественную опасность;
4) способствовать оговору со стороны обвиняемого или иного лица других невиновных лиц, а также обвинению виновных лиц в большем объеме, нежели это соответствует их фактической вине;
5) строиться на неосведомленности подозреваемого, обвиняемого или иных лиц в вопросах уголовного права и процесса;
6) способствовать развитию у обвиняемого, подозреваемого или иных лиц низменных чувств, даче ими ложных показаний, совершения других аморальных поступков;
7) основываться на сообщении следователем обвиняемому, подозреваемому или иным лицам заведомо ложных сведений, в частности, о происхождении предметов или документов;
8) подрывать авторитет органов прокуратуры, МВД, суда (см.: Быховский И.Е. Процессуальные и тактические вопросы следственных действий. Автореф. дисс… д-pа юрид. наук. М., 1976. С. 19-20).
Очевидно, что для тактических средств профессиональной зашиты от обвинения, как разработочной части адвокатской тактики, система запретов, составляющих этический критерий их допустимости, с учетом специфики уголовно-процессуальной функции и самой деятельности адвоката, должна быть несколько иной.
Изложенная выше «система Быховского» нами в одной из работ она была интерпретирована применительно к тактическим средствам профессиональной защиты от обвинения следующим образом:
тактическое средство профессиональной защиты от обвинения не должно:
а) основываться на сведениях, унижающих честь и достоинство обвиняемого, потерпевшего и иных лиц, если таковые данные не влияют на вопросы доказанности виновности подзащитного или на степень его ответственности за совершенное преступление;
б) оправдывать само совершение преступления;
в) основываться на побуждении своего подзащитного или иных лиц к оговору ими невиновных лиц, а также обвинению виновных лиц в большем объеме, нежели это соответствует их фактической вине;
г) препятствовать сознательному и свободному желанию подзащитного или иного лица признать свою вину в совершении преступления или дать относительно него показания;
д) оставлять в неосведомленности подзащитного во всех правовых аспектах его дела;
е) основываться на использовании заведомо ложных сведений, в частности, о происхождении предметов и документов;
ж) необоснованно подрывать авторитет следственных, прокурорских и судебных органов и отдельных их представителей (см.: Баев М.О., Баев О.Я. Защита от обвинения в уголовном процессе. Воронеж, 1995. с. 29-53).
Подробное обоснование этой системы этического критерия допустимости тактических средств профессиональной защиты приведено, как сказано, в вышеназванной работе. Здесь же лишь хотелось бы обратить внимание на то, что основана она на следующем постулате, сформулированном в свое время А.Ф. Кони: «…для защитника нет чистых и грязных, правых и неправых дел, а есть лишь даваемый обвинением повод противопоставить доводам прокурора всю силу и тонкость своей диалектики, служа ближайшим интересам клиента и не заглядывая на далекий горизонт общественного блага» (Кони А.Ф., Собр. соч.: В 8 т., М., 1964. Т.4. С.64).
Избирательность тактического приема, как критерий его допустимости мне представляется более «прозрачным», чем рассмотренные выше, и позволяющим практически безошибочно, однозначно решать проблемы возможности использования конкретных средств из тактического арсенала субъекта соответствующего вида криминалистической тактики.
Суть его, если говорить вкратце и применительно к следственной тактике, может быть сформулирована следующим образом: тактический прием должен оказывать желаемое следователем воздействие лишь на лицо, обладающее искомой следователем информацией и быть нейтральным (т.е. не оказывать воздействия) для всех остальных лиц, в отношении которых он применяется.
Здесь надо обратить внимание на такой принципиальный момент: следователь, обдумывая возможность применить тот или иной тактический прием, достоверно не знает, обладает ли субъект его предполагаемого воздействия искомой им, следователем, информацией, а лишь предполагает это с определенной, меньшей или большей степенью вероятности, основанной на имеющихся у него доказательствах или оперативных данных; достоверно же, повторю, этого он не знает. Именно роль лакмусовой бумажки в этом отношении и должен выполнить допустимый с позиций рассматриваемого критерия тактический прием: выявить — обладает ли данный субъект необходимой следователю информацией и в оптимальном случае — побудить данного субъекта к свободной и осознанной передаче такой информации следователю.
И потому неточно, на мой взгляд, утверждение Р.С. Белкина и некоторых других авторов о том, что избирательность воздействия «есть направленность воздействия лишь на определенных лиц и нейтральность по отношению к остальным» (Белкин Р.С. Курс… Т.3. С. 220; Бахин В.П. Указ. Лекция. С. 23). Не направленность, а именно воздействие приема лишь на лицо, обладающее требуемой следователю информацией и нейтральность, т.е. «невоздействие» этого же приема на лиц таковой не обладающих, есть суть избирательности как критерия допустимости тактических приемов.
Если тактический прием в принципе не может повлечь за собой ложный самооговор или ложный оговор человеком, к которому он применяется, иных лиц в совершении преступления — он допустим; противное исключает допустимость тактического приема. Именно на этом подходе основано мое мнение о допустимости так называемых «следственных хитростей» (их еще именуют «психологическими ловушками» или «тактическими комбинациями») и значительно более осторожное отношение к допустимости такого тактического приема, как «разжигание конфликта» (о сущности этих приемов и достаточно подробное их исследование с позиций рассмотренных критериев допустимости см.: Баев О.Я. Тактика следственных действий. Воронеж, 1992, 1995).
Применительно к адвокатской тактике критерий избирательности заключается в том, чтобы используемое защитником тактическое средство не усугубляло бы положения подзащитного и было бы, как минимум, нейтральным по отношению к предъявленному последнему обвинению или возникшему в отношении него подозрению в совершении преступления, степени ответственности за его совершение и доказанности обвинения или подозрения. За обоснованием этого положения вновь отошлю к своей названной выше монографии, посвященной защите от обвинения в уголовном процессе. Здесь же ограничусь цитатой из работы известного отечественного юриста Н.Н. Полянского: «Защитник не должен сознательно вредить своему клиенту даже во имя справедливости… Защитник не вправе представлять суду доказательства или сообщать обстоятельства, которые увеличивают шансы обвинительного приговора или могут повлиять в неблагоприятную для подсудимого сторону» (Полянский Н. Н. Правда и ложь в уголовной защите. М., 1927. С. 48-49).
Заканчивая рассмотрение этого вопроса, отмечу, что некоторые криминалисты в систему критериев допустимости тактических средств включают и иные положения: научную обоснованность и эффективность приема (С.Ю. Якушин), ряд праксеологических требований, таких, как целесообразность, рентабельность, безопасность, доступность (В.Г. Лукашевич) и т.д. Но мне представляется, что сформулированные выше критерии (вновь перечислю их: законность, этичность, избирательность воздействия) самодостаточны для решения с их позиций принципиальнейшего вопроса допустимости тактических средств.
И, к слову сказать, мне совершение непонятно, почему избирательность воздействия, как один из основных критериев допустимости тактических средств, «выпал» из числа таковых в фундаментальном учебнике для вузов по курсу «Криминалистика» (см.: Криминалистика / Под ред. Р.С. Белкина, М., 1999. С. 453-456).
Помимо приема и рекомендации арсенал тактических средств включает в себя и тактическую операцию.
Насколько мне известно, это понятие было введено в криминалистический оборот в начале семидесятых годов известным отечественным (в настоящее время, увы, зарубежным, белорусским) криминалистом А.В. Дуловым. В дальнейшем проблемы теории тактических операций активно и плодотворно разрабатывались Р.С. Белкиным, Л.Я. Драпкиным, В.И. Шикановым и другими учеными. Суть, основа теории тактических операций заключается в осознании того, что отдельные тактические задачи расследования не могут быть разрешены проведением лишь одного или нескольких следственных действий даже с использованием в их рамках всех соответствующих тактических приемов, а требуют сложного комплексного подхода к разрешению поставленной (возникшей) перед субъектом исследования преступления задачи.
Исходя из этой посылки, А.В. Дулов, уточнив и углубив под влиянием проведенных различными авторами исследований свое первоначальное определение тактической операции, в конечном счете, сформулировал понятие данной криминалистической категории следующим образом: тактическая операция есть «совокупность следственных, оперативных, ревизионных и иных действий, разрабатываемых и производимых в процессе расследования по единому плану под руководством следователя с целью реализации такой тактической задачи, которая не может быть решена производством по делу отдельных следственных действий» (Дулов А.В. Тактические операции при расследовании преступлений. Минск, 1979. С. 44).
Столь усложненное определение тактической операции сконструировано А.В. Дуловым, видимо, с желанием «обойти» в нем высказанные сомнения в содержании, да и в правомерности использования в данном контексте самого термина «операция». Дело в том, что отдельные ученые, в частности, Р.С. Белкин полагают, что поскольку: а) термин «операция» обозначает совокупность взаимосвязанных и необходимых действий для достижения желаемого результата, б) задачи, стоящие перед тактическими операциями в приведенном их понимании, для своего достижения далеко не всегда требуют совокупности действий, обладающих указанными их признаками (необходимостью и взаимосвязанностью), главным образом, первым из этих свойств, то для их обозначения научно корректен термин не «операция», а «комбинация» (см.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т. 3. С. 202-210).С учетом этого им под тактической комбинацией предлагается понимать «определенное сочетание тактических приемов или следственных действий, преследующее цель решения конкретной задачи расследования и обусловленное этой целью и следственной ситуацией» (Белкин Р.С. Там же, С. 210).
Мне не представляется принципиально важным, каким термином — «операция» или «комбинация» — в данном контексте следует пользоваться. Но с учетом так называемой «бритвы Оккама» (не следует, считал справедливо он, создавать новые сущности без надобности), я не вижу необходимости в замене уже в целом устоявшегося в криминалистической литературе понятия «тактическая операция» каким-либо другим, в том числе и «комбинацией». И в тоже время считаю целесообразным хотя бы вкратце высказать несколько соображений по некоторым вопросам, связанным с этой проблемой.
Во-первых, вряд ли можно согласиться с тем, что обязательным признаком операции является совокупность необходимых составляющих ее действий (согласованных — да, но необходимых ли?). Ссылкам Р.С. Белкина на утверждения отдельных ученых о необходимом характере действий, составляющих операцию (cм.: Белкин Р.С. Там же) можно противопоставить и иные. Например, в такой научной дисциплине, как исследование операций, термином «операция» именуется «совокупность действий, направленных на достижение некоторой цели» (Лопатников Л.И. Экономико-математический словарь. М., 1963. С. 228-223). Практически такое же определение приводится в энциклопедическом словаре: «Операция — а) законченное действие или ряд связанных между собой действий, направленных на решение определенной задачи; б) совокупность ударов, боев, сражений, согласованных и взаимосвязанных по цели, времени и месту...» (Сов. энциклопедический словарь. М., 1980. С. 941). Жестко обозначить всю совокупность действий, составляющих операцию, без учета многообразных объективных и субъективных факторов, в том числе и ситуации ее планирования и проведения, значит уподобляться небезызвестному немецкому генералу из «Войны и мира» («…Для этой цели необходимо... Первая колонна марширует... вторая колонна марширует... третья колонна марширует...» (Толстой Л.Н. Война и мир. М., 1968. Т. 1. С. 326).
Что касается второго замечания Р.С. Белкина, мне кажется, что все исследование преступлений можно представить себе в виде необходимости последовательного или параллельного решения его субъектом отдельных локальных задач. Минимально необходимый перечень их предопределен и очерчен пределами предмета доказывания по уголовному делу (ст. 73 УПК: событие преступления — место, время, способ и другие обстоятельства совершения преступления; виновность обвиняемого в совершении преступления, мотивы его и т.д.). В глубине их «лежат» более локальные, но также необходимые для разрешения задачи установления фактов, именуемых в уголовно-процессуальной литературе промежуточными, доказательственными (таких, скажем, как проверка алиби обвиняемого и т.п.).
Действительно, далеко не всегда, к счастью, та или иная тактическая задача требует для своего разрешения операции — и в этом мы согласны с изложенным выше мнением Р.С. Белкина. Так (сошлюсь лишь на несколько локальных задач, для решения которых системы тактических операций наиболее разработаны в литературе), отсутствие сомнений в личности погибшего делает ненужной тактическую операцию «Атрибуция трупа»; бесспорное установление факта нахождения обвиняемого на месте преступления в момент его совершения — тактическую операцию «Проверка алиби»; захват лица, обоснованно заподозренного в совершении преступления — тактическую операцию «Розыск и задержание подозреваемого» и т.д.
В то же время при расследовании преступлений отдельных видов и категорий и в различных следственных ситуациях возникает необходимость в планировании и реализации тактических операций для разрешения неких задач, по иным делам и в иных ситуациях не представляющих проблемы. Скажем, для расследования преступлений, совершаемых на железнодорожном и других видах транспорта (от краж грузов до убийств), почти всегда возникает потребность в сложной и достаточно необычной для расследования иных преступлений тактической операции «Установление места совершения преступления».
И в тоже время, я убежден, существует, как минимум, две тактические операции, планирование и производство которых обязательны при расследовании преступлений любых видов и категорий и практически во всех следственных ситуациях. Ими являются тактические операции «Защита доказательств» и, по большинству уголовных дел, «Проверка показаний лица, признавшегося в совершении преступления». О сути их подробно будет сказано при рассмотрении методических основ расследования преступлений.
О