ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 11.02.2021
Просмотров: 379
Скачиваний: 1
Кассиодор разделял традиционную для христианства точку зрения, что Бог дает совершенную мудрость за веру, за «святую простоту». Однако, в отличие от Бенедикта Нурсийского, который не числил среди христианских добродетелей образованность, Кассиодор считал, что знания не бывают лишними. Именно в его обители впервые сложилась та трехчастная структура монастыря как просветительского центра, которая стала тради-ционной для всего Средневековья: библиотека (книгохранилище), книжная мастерская (где делались новые списки книг не только для себя, но и на продажу) и школа. Благодаря монастырям античная культура не была утеряна безвозвратно, она была частично переработана в соответствии с потребностями христианского богословия, а частично сохранена и спасена от исчезновения, хотя и признавалась «богопротивной». В результате Европа вышла из Средневековья не только христианизированной, но и подготовленной к дальнейшему движению разума.
Сыграв выдающуюся роль в утверждении христианских ценностей не только в проповедях, но и в жизни общества раннего Средневековья, монашество, однако, постепенно менялось, что было связано с более широким процессом изменения католической церкви — с ее обмирщением. Церковь и монастыри все более превращались в доходные предприятия, где торговали, чем можно: должностями, индульгенциями, реликвиями и т. д. Это не могло не извратить образ жизни духовенства, и монашества в том числе. Забвение строгой монашеской дисциплины и «чистой» жизни, падение нравов становились буднями монастырей. Все это рождало критику «продажной» церкви, требование ее духовного очищения. Подобная критика имела место среди части духовенства, внутри монашества, но главное — в народных антифеодальных движениях (катары, альбигойцы и др.), которые руководство католической церкви поспешило объявить ересями и истребить. В этой войне с ересями родилась новая разновидность монашества — Доминиканский орден.
Испанскому монаху Доминику папа римский предоставил чрезвычайные полномочия в борьбе с еретиками. Сама эта борьба была объявлена высшим подвигом христианским (как незадолго до этого крестовые походы против мусульман), где допустимы были самые жестокие средства. Так рождалась «святая католическая инквизиция». Сам Доминик был человеком глубоко религиозным и фанатично преданным папскому престолу. Суровый и жестокий в обращении с людьми, мрачный аскет, он гордился своей собачьей преданностью папской церкви. Доминиканцы уже не «воины Господни», а «псы Господа» (так они сами называли себя), для которых «папа — наместник Бога на земле». Доминиканцы находили поддержку своему «образу» христианства в Евангелии, где Христос часто предстает неумолимым и жестоким судией, яростным гонителем инакомыслящих. «Не мир принес Я вам, но меч», — заявлял он (Матф. 10:34). В феодальной Европе XII—XIII вв., когда социальные противоречия достигли своей полноты и стали выражаться в открытой борьбе масс, именно такой Христос — воющий, преследующий «врагов своих», вытеснил образ «доброго пастыря».
Однако XIII — «дьявольский век» не уничтожил совсем «светлого» христианского идеала, более того, особая острота переживаний способствовала воплощению его в наиболее яркой форме — в жизни Франциска Ассизского, основателя ордена нищенствующих монахов (Францисканский орден). По-детски чистый душой и непосредственный, непрактичный в «заботах мира сего», Франциск принес в средневековое общество образ живого Христа, ибо для него жизнь христианская — подражание Христу и действительное общение с ним 1.
Франциск жил полный любви, готовый поделиться ею, утешить, заразить своей радостью каждого. Одинаково вежлив, внимателен, дружелюбен был он с «братьями», с прокаженными (за которыми ухаживал), с сильными мира сего, с врагами христианства — мусульманами.
Франциск проповедовал святую бедность, так как владение каким-либо имуществом приводит к тому, что его надо защищать. Это привязывает к миру, а монах должен быть свободен для жизни в соответствии с христианскими добродетелями. В природе, в жизни сотворенных Богом птиц и зверей видел он дорогой ему образец полной бедности, беззаботности как совершенного предания себя в руки Бога. Но именно эта проповедь вызвала конфликт между «счастливым аскетом» и руководством католической церкви, которая считала это еретической крайностью и посягательством на свою власть и богатство.
1 См.: Честертон Г К. Франциск Ассизский // Вопросы философии, 1989. № 1
Таким образом, христианский образ человека в целом остался не реализован даже у монахов, и главной причиной этого была логика самой реальной жизни, включение монашества в реальные отношения феодального общества с его войнами, крестовыми походами, борьбой за светскую и церковную власть. В этих условиях интересы и функции самой церкви и духовенства требовали порою от монахов деятельности весьма далекой от христианского идеала
Еще очевиднее это расхождение было в среде не-духовенства, где, с одной стороны, более тесной была связь с практическими, «земными» нуждами общества, а с другой, под внешним покровом христианства сохранялись культурные традиции древней общины германских племен с ее стереотипами мышления и языческими верованиями. Все это своеобразно преломляло христианский идеал человека в рыцарской и народной культуре.
Образ идеального рыцаря рисуют «шансон де жест» — поэмы о славных сражениях рыцарей «Круглого стола» короля Артура и французские куртуазные (от старофр. «придворный») романы, а также средневековые исторические хроники. И хотя реальная жизнь эпохи никогда не соответствовала идеалам, как известно, идеалы соответствуют эпохе.
Каковы же были те главные рыцарские добродетели, которые лежали в основе кодекса рыцарской чести в средневековой Европе и были зафиксированы в восьмиконечном рыцарском кресте — гербовых символах духовно-рыцарских орденов?
1. Желательно, чтобы рыцарь происходил из древнего рода, так как в средневековом обществе духовная жизнь опиралась на авторитеты, и «древность» была гарантией почтенности. Но иногда в рыцари посвящали за исключительные военные подвиги;
2. От рыцаря требовалась сила (иначе он не смог бы даже носить доспехи, которые весили 60—80 кг) и храбрость воина — в этом была сословная обязанность рыцаря. Недостаток храбрости — самое тяжкое обвинение. Боязнь быть заподозренным в трусости вела час то к нарушению элементарных правил военной стратегии, что, в свою очередь, кончалось гибелью рыцаря и истреблением его дружины;
3. От рыцаря ожидалось, что он будет постоянно заботиться о своей славе. Слава требовала неустанного подтверждения воинских качеств, а следовательно все новых и новых испытаний и подвигов. «Странствующий рыцарь» был органичным элементом средневековой жизни. Крестовые походы XI—XIII вв. оказались созвучны рыцарской морали, породив духовно-рыцарские ордена «Святой земли». Но из самой обязанности заботиться о славе следовало, что нет смысла делать добрые дела, если им суждено остаться неизвестными, а также то, что гордость совершенно оправдана;
4. Важнейшей рыцарской добродетелью была верность — Богу, сюзерену, слову и т. д. В обычай вошли обеты — клятвы, которые не нарушались. Рыцари давали обеты: не стричь волос, не брить бороды, не снимать тяжелые вериги и т. д. до тех пор, пока не будет достигнута поставленная цель. Из исторических хроник известен «Обет цапли», когда многие английские рыцари дали обет не открывать левый глаз до тех пор, пока Англия не победит Францию, и действительно сражались многие годы с повязкой на лице. Конечно, повязка мешала, но верность обету, внутренняя готовность претерпеть неудобство ради высокой цели, вероятно, психологически настраивала, мобилизовала;
5. Невзирая на то,
что христианство признавало телесность
лишь «омерзительным одеянием души»,
рыцарь должен был отличаться внешней
красотой,
что соответствовало его принадлежности
к атлетически развитому воинству.
Однако в духе средневековой культуры
эта красота дополнялась красотой
костюма, доспехов, сбруи коня и т. д.,
где все было символично: цвет ткани,
блеск золота и серебра, форма и число
драгоценных
камней в украшениях и
т. д. Средневековое общество жестко
регламентировало костюм, определяя
его для каждого сословия и каждой
группы. Рыцарство имело право на роскошь
в костюме, что проявлялось в количестве
и качестве ткани (это были тяжелые
просторные вещи из тонкого сукна, шелка
и меха), в количестве деталей одежды
(только с XIII в. вошло в употребление
нижнее белье), в аксессуарах (только
рыцарям подобали шпоры);
6. Непременным свойством рыцаря была щедрость. Нужно было, не торгуясь, давать любому (но равному) то, что он просит. Лучше разориться, чем прослыть скупцом: первое — только на время, так как принятие дара обязывает воздать за него сторицею, скупость же ведет к потере чести, звания, положения в обществе;
7. Славу рыцарю приносила не столько победа, сколько благородное поведение в бою, великодушное отношение к сопернику. Сражение могло закончиться поражением без ущерба для чести рыцаря. Правила «благородной войны» обязывали предоставить противнику равные шансы, а значит: нельзя бить безоружного, нельзя бить сзади; если противник упал с коня (а в доспехах он не мог взобраться в седло самостоятельно), то рыцарь тоже должен сойти на землю; если выбит из рук меч, то надо довооружить противника и т. д. Нельзя было сражаться чем придется (только простолюдин бил дубинкой — или его били дубинкой), нельзя было ударить в лицо и т. д. Убийство противника вопреки этим правилам великодушия покрывало рыцаря позором;
8. Обязанностью рыцаря было и служение Прекрасной Даме. «Сражаться и любить» — таков девиз рыцаря. Эта любовь к женщине должна была возвышать душу и облагораживать нравы, что стало настоятельной потребностью особенно в XI в., когда с целью ограничения наследственных разделов родового имущества вошло в обычай женить только старшего сына в семье, оставляя другим удел завоевателя и насильника. Постепенно складывается кодекс куртуазной любви, который описал Андреас Капеланус в трактате «О любви» '. В центре этой модели «утончённой любви» находится замужняя женщина — Дама. Мужчина, увидев ее, загорается любовью отнюдь не платонической и добивается взаимности, пройдя длительный путь «служения» Даме. Правила куртуазии запрещали грубо овладевать женщиной из благородного сословия, предполагали «благородный» путь ее завоевания: свершение подвигов в ее честь, победы в рыцарских турнирах, проверка верности в длительной разлуке, а также умение облечь свои чувства в эстетические формы ухаживания. Практика куртуазной любви повышала престиж мужчины, воспитывая у него умение сдерживать свои порывы, проявлять самоотречение и преданность. Одновременно это благотворно сказывалось на отношении к женщине в феодальном обществе, гуманизации его нравов, развитии духовного мира женщины.
Как видим, идеал рыцаря далек от христианского образца человека, но он преломлял христианские добродетели в соответствии с условиями жизни рыцарства. Куртуазная любовь, которую осуждала церковь, несомненно складывалась под влиянием христианского культа любви как страдания, которое очищает душу, и в то же время она отвечала потребности людей реабилитировать «земную» любовь, которую христианства объявило низменной и греховной.
Конечно, идеал монаха или рыцаря только идеал, который лишь частично реализовался в поведении людей, в разной степени мобилизуя их духовные силы и волю. Действительые нравы были «проще», грубее, примитивнее, как и сама эпоха — эпоха войн, грубой силы и откровенной, публичной похоти, которые проникали даже за стены монастырей. О последнем красноречиво свидетельствует реестр штрафов, которые уплачивались монахами в папскую казну для очищения от «грехов». Рыцари свои «грехи» замаливали, как правило, на старости лет, уходя в монастырь или проще: на умершего рыцаря надевали монашескую рясу. Этой же цели служили и пожертвования на церковь, участие в крестовых походах и т. д.
Двойственность ценностных ориентации еще ярче проявлялась в жизни простых людей. Утверждаемый христианством принцип «двумирности»: разделение мира и противопоставление в нем духовности и телесности, «верха» и «низа» — с трудом воспринимался народным сознанием, которое сохраняло живую, непосредственную связь с природными корнями человека в сельском труде, в бытовых языческих (в основе своей аграрных) традициях. В повседневной жизни дух и плоть., добро и зло, устремленность к Богу и чувственные радости, боязнь «греха» и «грех» — постоянно переплетались, сосуществуя как равно необходимые элементы. Это ощущало и рыцарство, но оно официальной структурой общества и его идеологией обязывалось быть «высшим» сословием с возвышенными идеалами. «Подлый люд» с обыденными заботами о хлебе насущном был социальным «низом», где неизбежно происходило заземление «высокого» и возвышение «низменного», что и проявлялось в нравах.
Жизнь простых людей была пронизана религиозностью до мелочей, но сама эта религиозность выглядела богохульством из-за потери дистанции между «божественным» и «человеческим». К Богу относились как к человеку с его грубой натурой, и в церкви плясали под непристойные песенки о евангельских персонажах. Сочетание скабрезности и богохульства не было проявлением развращенности этих людей, но скорее варварской детскости их восприятий и представлений. Этим объясняются и трагические перепады людских эмоций, например, от поклонения святым при жизни к осквернению их праха, чтобы стать обладателем реликвии.
Высшим проявлением такого своеобразия средневековой культуры были народные праздники, в том числе карнавалы, где естественная потребность в психологической разгрузке, в беззаботном веселье после тяжких трудов выливалась в пародийное осмеяние всего высокого и серьезного в христианской культуре: «литургия наизнанку — богослужение идольское», «праздники дураков» и т. д.
Это причудливое, гротескное мироощущение проявлялось не только в народной смеховой культуре, но и в официальной христианской культуре, к созданию которой непосредственный доступ имел простой человек. Например, в средневековой мистерии (театрализованное жизнеописание Христа), в книжной графике, в скульптуре и росписи храмов в серьезные евангельские сюжеты вплетались «шалости», дьявольские буффонады, сатирические жанровые сценки (эти комедийные сценки так и назывались «фарс» — начинка), фольклорные образы диковинных зверей, вурдалаков и т. д. Церковь пыталась бороться с этим, но оказалась бессильна, так как средневековый ремесленник, крестьянин творил христианское искусство в меру своего «детского» понимания.
Отношение христианства к искусству вообще было достаточно сложно и противоречиво в силу конкретно-чувственной природы последнего: искусство творило «телесную» форму, способную возбуждать «греховные» желания. Но в феодальном обществе грамотность была уделом немногих, и сделать догматы религии доступными и понятными людям могло только изобразительное искусство, придав им чувственно-наглядный характер. Средневековые трактаты подчеркивали это призвание искусства быть «немой проповедью». Однако в этой «литературе мирян» следовало максимально притупить телесно-чувственный, реальный язык, превратить его в язык символов того, что лежит за пределами земной жизни. Поэтому постепенно складываются определенные ограничения, каноны (канон по греч. «правило»), иконографические традиции символической интерпретации изображаемого. Условным смыслом наделялся каждый живописный или скульптурный образ, каждый элемент архитектуры. Окна собора пропускали не только физический свет, но через витражи проникал «свет христианского знания». Сам собор был воплощением «града божьего», уподоблялся кораблю, мчащемуся по бурным водам моря житейского, а пышно изукрашенный интерьер храма символизировал преддверие рая.