ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 02.10.2025
Просмотров: 3575
Скачиваний: 0
Вовсе не считая себя специалистом в области дифференциальной психофизиологии, автор не хотел бы здесь углубляться в психофизиологическую интерпретацию Большой Пятерки. Нам представляется важным выявить здесь структурное многообразие личностного лексикона, позволяющего не только фиксировать факт дезадаптивного поведения, но и фиксировать как бы причинные компоненты этой дезадаптации, состоящие в проявлении ситуационно неадекватного диспозиционного
поведения на основе предрасположенности, сформированной либо конституционально, либо на основе инерции прошлого опыта.
Вне циркуляторной модели нам труднее непосредственно «визуализировать» местоположение в структуре лексикона тех личностных черт, которые фиксируют противоречивую, частичную предрасположенность к адаптивному поведению в одном классе ситуаций и риск дезадаптивного поведения в другом классе ситуаций.
Циркуляторная модель позволяет моделировать индивидуальные трансформации личностного пространства в логи'ке ситуационного «вектора» адаптивного поведения. Если контекст ведущей деятельности индивида предполагает взаимодействие с такой предметной или социальной средой, которая на первый план выводит какой-то один из факторов Большой Пятерки, то индивидуальное личностное семантическое пространство по идее должно трансформироваться в форме «склеивания» (отождествления) секторов, безразличных с точки зрения успеха или неуспеха деятельности в данной среде. При этом склеивании, как правило, происходит поляризация — маркеры личностных черт переходят из промежуточных секторов в крайние сектора гю осям значимых факторов. При этом промежуточные сектора как бы «пустеют». Это особенно полезно учитывать при интерпретации экспериментов с вызванными конструктами. Если у какого-то испытуемого в тесте конструктов мы обнаруживаем при доминировании фактора «Экстраверсии» опустевшими промежуточные сектора, указывающие на дез адаптивность по «Экстраверсии», но адаптивность по «Самоконтролю» («сдержанность» отождествляется с «пассивностью»), или тем более сектора, указывающие на умеренную адаптивность по тому и другому фактору, то это значит, что данный индивид имеет повышенный риск диспозиционного поведения и, будучи, возможно, успешным в типичных для себя ситуациях (например, в стихии оперативного управлении), может оказаться неадаптивным в ситуациях, требующих сосредоточенной исполнительской рутинной работы (как пример — скучающий в штабе полевой офицер).
Новая интерпретация «крайностей русского характера»
Отсутствие конструктов, одновременно сочетающих в себе адаптивность по двум факторам, может говорить об известном конфликте в опыте индивида между этими факторами: у индивида как бы не хватает ресурса быть одновременно и «активным», и «дружелюбным» (+В5Л+В5.2), или одновременно «активным» и «стабильным» (+В5.1+В5.4), и в результате индивид демонстрирует «крайности» — поведение, соответствующее крайним полюсам на четырехпозиционном континууме личностной черты: вместо «раскрепощенной откровенности» возникает «развязность» (активное сокращение дистанции в ущерб этикетному дружелюбию), или вместо «спокойной учтивости» возникает «хо-
лодная заторможенность» (попытка соблюдать суверенитет другого приводит к холодному, дистантному общению).
Что такое «крайности характера», о которых мы говорили в предыдущем параграфе в связи с попыткой психосемантического экспериментального описания так называемого «русского национального характера»? Здесь мы как раз имеем дело не с монотонной конституционально заданной предрасположенностью к одному и тому же' детерминированному темпераментом поведению, но с контрастами в проявлении противоположного по темпераментальной окраске поведения (взрывы гиперактивности лосле полосы апатии и меланхолии, приступы .враждебной подозрительности после полосы безоглядного дружелюбного доверия).
Где находятся в циркуляторной модели В5С такие противоречивые черты, приписываемые «русским», как «переменчивость» и «негибкость»? «Негибкий» — это слабая ситуационная переключаемость (та самая общая дисгюзициональность, которая и является, в нашем контексте, главным источником дезадаптивности). Наш «русский» (напомним", не реальный, а стереотипный «русский») пытается компенсировать свою «негибкость», но это приводит не к «гибкости», а к «переменчивости» — такой индивид переключает стратегию поведения как бы «невпопад». Глядя на нагрузки в табл. 27, мы видим, что у «переменчивого» прежде всего не хватает «рационального контроля» (по-видимому, контроля за соответствием своего поведения ситуации и принятому ранее плану).
«Русскому» в нашем эксперименте приписаны одновременно «заторможенность» и «импульсивность». «Заторможенность» — это такая недифференцированная форма самоконтроля (+0,36 по «Самоконтролю»), при которой имеет место «пассивное» (-0,61 по «Активности») и «ригидное» поведение (-0,34 по F5 в данном случае «гибкости-ригидности»). Но, пытаясь избавиться от «заторможенности», русский достигает не «раскрепощенности», а «импульсивности» («пассивность» и «ригидность» сокращаются, но слишком резко падает «самоконтроль»).
Такая интерпретация личностных черт данного яркого персонажа (стереотипного «русского») позволяет совершенно ясным понятным образом прийти к выдвижению весьма содержательной психологической гипотезы, что «русскими» людьми в ходе социализации интериоризируется особая форма контроля: внешний репрессивный контроль (подавляющий, запрещающий активное поведение) интериоризируется, превращается во внутренний репрессивный контроль. Именно поэтому попытки (вызванные требованиями динамично меняющейся ситуации) «русских» повысить активность и «перестроиться» (изменить линию поведения) приводят к неорганизованному, анархичному, бесплановому поведению — «репрессивный самоконтроль» сбрасывается, а другого «инструктивного самоконтроля» просто нет.
Таким образом, попытки совмещения двух модельных представлений — о «четырехпозиционном» строении личностной черты и циркуляторном строении личностного пространства — могут быть конструктивно сов-
мещены и дают определенные результаты: на основе циркуляторных моделей мы видим, как можно строить конкретные четверки личностных конструктов, удовлетворяющие выведенному в этом параграфе принципу «ре-ципрокной взаимосвязи».
В целом, завершая данный параграф, еще раз подчеркнем, что цир-куляторные модели позволяют на операциональном уровне реализовать обобщенный принцип многомерной континуальности личностного пространства, или, иными словами, принцип, постулирующий возможность гибкой трансформации одной черты в другую за счет незначительного смещения смысловых акцентов под влиянием ситуации и субъективного опыта. В данном контексте обретает свое позитивное толкование наблюдаемое многообразие родственных, но не совпадающих друг с другом систем личностных конструктов — как научных, так и обыденных.
Для разных ситуаций, для разных групп людей (профессиональных, социальных) создаются особенные семантические микросистемы конструктов (категорий, понятий), позволяющие людям лучше ориентироваться именно в данной среде. Эти микросистемы в какой-то степени можно сравнить со схематическими картами крупного масштаба: в них отдельные значимые местные географические объекты и расстояния между ними могут быть представлены с определенными искажениями, но зато в более удобной для ориентировки форме. На фоне такой динамичности и изменчивости индивидуальных конструктов (категориальных систем) трудно на самом деле надеяться на то, что какая-то универсальная таксономия будет полезной в виде совершенно статической схемы. Нужно искать средства отображения динамичности подобных систем. И определенный шаг в этом направлении позволяют сделать циркуля торные модели. Видимо, следующий щаг состоит в увязывании таксономии черт с таксономией ситуаций (микросред).
КЛАСТЕРЫ ЛИЧНОСТНЫХ ЧЕРТ И ТАКСОНОМИЯ СИТУАЦИЙ
Как мы уже говорили выше, основой универсальности Большой Пятерки факторов является их кросс-ситуационность: факторы темперамента и глобальной функционально-деятельностной оценки человека при-ложимы практически к любой ситуации социального поведения и предметной деятельности, в которой обнаруживаются устойчивые различия между людьми. Неустойчивость же, социально-культурная специфичность менее значимых факторов, следующих за Большой Пятеркой, которую мы обнаруживаем при проведении факторного анализа, по-видимому,
связана с существенным вмешательством ситуационных переменных, имеющих значение, специфичное для данной историко-культурной (прежде всего языковой) общности людей. Здесь уместно говорить о социально-ролевой организации общения и деятельности людей в рамках данной языковой культуры. Лексикон личностных черт вполне естественно должен отражать складывающиеся стереотипы ролевых ожиданий, принятые в данной культуре, а его структура должна в какой-то мере репрезентировать устойчивые паттерны социальных ролей в сочетании с характерологическими вариантами их адекватного (качественного, эффективного) или неадекватного исполнения (Шмелев, 1985, 1986).'
«Ранговая модификация» кластерного анализа
Мы предположили, что для выявления группировок личностных черт, отвечающих этому уровню ситуационно-ролевой детерминации (гипотеза 1.5), более адекватным инструментом является не факторный, а кластерный анализ таксономических данных. Действительно, факторный анализ требует параметрической организации данных — чтобы выделяемый параметр встречался на том или ином уровне у КАЖДОГО измеряемого объекта (имеется в виду модель общих факторов). Кластерный анализ обходит это требование — он выделяет группировки объектов, обладающих не только общими глобальными, но и локальными, ситуационно-зависимыми признаками.
В попытках реализовать этот подход в применении к имеющемуся у нас таксономическому массиву данных 2090 черт * 112 черт (см. рис. 24) мы столкнулись с определенными техническими трудностями. И самой серьезной из них оказалась даже не проблема трудности размещения в оперативной памяти доступного нам на тот момент персонального компьютера РСАТ-286 гигантского массива 2090 * 2090, а проблема доминирования в наших результатах ассоциаций по эмоционально-оценочному, коннотативному типу (акцентирующих глобальные факторы) над ассоциациями по предметно-специфическому, денотативному типу (акцентирующих ситуационно-ролевые признаки).
Наши попытки применения классического алгоритма иерархической кластеризации HCS Джонсона {Johnson, 1967), как и некоторых его модификаций, давали неутешительные результаты: даже в случае применения метода «дальнего соседа» быстро появляющиеся (по мере понижения порога близости) коннотативные кластеры, отражающие «сгущения» аффективных смыслов в личностном пространстве, быстро «притягивали» к себе остальные элементы, что не давало возможности выявления локапьных, предметно-специфичных кластеров. Образно говоря, эту ситуацию можно сравнить с грубой аэрофотосъемкой, позволяющей вы-
явить только главные скопления вершин горных массивов, но не отдельные и более низкие локальные высоты, т. е. в нашем случае — выявить объединение элементов на более низких уровнях сходства, возникающие на основе сходства не глобальных, а локальных признаков. Образец традиционного кластерного дерева для 350 наиболее частотных слов приведен нами в издании 1988 года (Шмелев и др., 1988). Содержание полученных нами кластеров не могло нас удовлетворить с точки зрения поставленной задачи. Опишем здесь кратко общий смысл модифицированного нами метода кластеризации.
Для «вылавливания» локальных кластеров мы применили, во-первых, нестандартный способ формирования самой матрицы сходства, использовав принцип не интервальной, но порядковой шкалы отношений сходства. Для каждой строки массива 2090 * 112 (для каждого слова из базового словника) выявлялись 16 других строк, максимально близких согласно коэффициенту пересечения (см. формулу в 3.2). Эти слова уже нельзя назвать в строгом смысле «синонимами», мы назвали их «симиля-рами». Из этих «симиляров» формировались семантические поля слов, которые затем опять же сравнивались между собой по сходству, Т. е. тем самым для разных локусов личностного пространства применялся как бы различный масштаб в оценке отношений близости — для областей со «сгущением» выявлялись симиляры с высокой степенью сходства, а для «разреженных» областей — с низкой. Этот переход к порядковым шкалам близости фактически означал применение переменной метрики близости для разных локальных областей. Продолжая условное (весьма нестрогое) сравнение с картами-схемами, наш подход можно пояснить через построение карт с неоднородным масштабом: для центра города, где наблюдается большая концентрация значимых объектов (достопримечательностей) применяется более крупный масштаб, а для окраин — более мелкий. •