Файл: Antology_phylosophy.pdf

может. Мы должны окончательно и бесповоротно решить для себя вопрос: признаем ли мы безусловное значение за временным порядком явлений или же за нравственным порядком, за внутреннею связью существ? При первом решении – с исчезновением действительного единства в человечестве, как неисцельно раздробленном во времени, не может быть и общей задачи, а следовательно, не может быть и обязанности воспитывать будущие поколения для дальнейшего исполнения такой задачи. А при втором решении – воспитание неразрывно связано с почитанием прошедшего, составляет его естественное восполнение. Этим традиционным элементом воспитания обусловлен и его прогрессивный элемент, так как нравственный прогресс может состоять только в дальнейшем и лучшем исполнении тех обязанностей, которые вытекают из предания. [c.64]

То самое безусловное значение человеческого существа (его способность быть носителем вечной жизни и причастником божественной полноты бытия), которое мы религиозно чтим в отшедших, мы нравственно воспитываем в грядущем поколении, утверждая его связь с теми как проявляющуюся чрез торжество над временем и смертью. Частные вопросы, техника воспитания, принадлежат к особой специальной области, в которую мы не входим. Но если педагогия желает иметь общий положительный принцип, бесспорный в нравственном смысле и сообщающий безусловное достоинство ее стремлениям, то она найдет его только в одном: нерасторжимая связь по-

колений, поддерживающих друг друга в прогрессивном исполнении одного общего дела – приготовления к явному Царству Божию и к воскресению всех. (Там же. С. 495-498.) [c.65]

(Хрестоматия по философии. Книга 6. Русская философия XIХ-ХХ вв. Часть Вторая. / Под редакцией проф. д.филос.н. Ивановой А.А. - Учебно-методическое пособие. - М: ИПЦ МИТХТ, 2005.)

Русская классическая философия ХХ столетия продолжала традиции, заложенные Ф.М. Достоевским и В.С. Соловьевым. Преодоление одностороннего и абсолютизированного рационализма, обоснование непреходящей важности нравственных основ бытия, духовности в жизни человека и общества объединяет представителей русской классической философии в двадцатом веке. Многие из них не по своей воле оказались за рубежом, но своим творчеством они были привержены традициям отечественной культуры. Проблемы специфики философского сознания, добра и зла, личности и общества, путей общественного развития, патриотизма и единения человечества, движущих сил развития культуры занимают важное место в творчестве русских философов этого периода времени.

В.В. Розанов (1856-1919)

Василий Васильевич Розанов – выдающийся русский философ и публицист. Основные произведения: «Люди лунного света. Метафизика христианства», «О понимании», «Опавшие листья», «Уединенное», «Апокалипсис нашего времени» и др.

О человеке и жизненных ценностях

Благодари каждый миг бытия и каждый миг бытия увековечивай. Смысл – не в Вечном; смысл – в Мгновениях. Мгновения-то и вечны, а Вечное – только «обстановка» для них. Квартира для жильца. Мгновение – жилец, мгновение – «я», Солнце. (Розанов В.В. Сочинения. – М., 1990.

Т.2. С. 628.)

Малую травку родить – труднее, чем разрушить каменный дом..., за много лет литературной деятельности я замечал, видел, наблюдал из приходо-расходной книжки (по изданиям), по «отзы-

293

вам печати», что едва напишешь что-нибудь насмешливое, злое, [c.4] разрушающее, убивающее – как все люди жадно хватаются за книгу, статью.— «И пошлу и пошлу«... Но с какой бы любовью, от какого бы чистого сердца вы ни написали книгу или статью с положительным содержанием – это лежит мертво, и никто не даст себе труда даже развернуть статью, разрезать брошюру, книгу. (Там же. С. 206.)

Не полон ли мир ужасов, которых мы еще совершенно не знаем? Не потому ли нет полного ведения, что его не вынес бы ум и особенно не вынесло бы сердце человека? (Там же. С. 369.)

История не есть ли чудовищное другое лицо, которое проглатывает людей себе в пищу, нисколько не думая о их счастье. Не интересуясь им? Не есть ли мы – «я» в «Я»? Как все страшно и безжалостно устроено. Есть ли жалость в мире? Красота – да, смысл – да. Но жалость? Звезды жалеют ли? Мать – жалеет: и да будет она выше звезд. Жалость – в маленьком. Вот почему я люблю маленькое. (Там же. С. 285)

Нужно, чтобы о ком-нибудь болело сердце. Как это ни странно, а без этого пуста жизнь. (Там же. С. 346.)

Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию. (Там же. С. 204.)

Техника, присоединившись к душе, дала ей всемогущество. Но она же ее и раздавила. Получилась «техническая душа», лишь с механизмом творчества, а без вдохновения творчества. (Там же. С. 322.)

Прогресс технически необходим, для души он вовсе не необходим. Нужно «усовершенствованное ружье», рантовые сапоги, печи, чтобы не дымили. Но душа в нем не растет. И душа скорее даже малится в нем. (Там же. С. 449.)

Пройдет все, пройдем мы, пройдут дела наши. Любовь? Нет. Хочется думать. (Там же. С.

370.)

Любовь есть боль. Кто не болит о другом, тот и не любит другого. (Там же. С. 301.) [c.5] Умей искать уединения, умей искать уединения, умей искать уединения. Уединение – луч-

ший страж души. Я хочу сказать – ее Ангел Хранитель. Из уединения – все. Из уединения – силы, из уединения – чистота. Уединение – «собран дух», это – я опять целен. (Там же. С. 370-371.)

Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства: и в конце времен злодеи разорвут мир. Заметьте, что уже теперь теснится, осмеивается, пренебрежительно оскорбляется все доброе, простое, спокойное, попросту добродетельное... Цивилизации гибнут от извращения основных добродетелей, стержневых, «на роду написанных», на которых «все тесто взошло». (Там же. С. 376.)

Вся «цивилизация XIX-го века» есть медленное, неодолимое и, наконец, восторжествовавшее просачивание всюду кабака. Кабак просочился в политику – это «европейские (не английский) парламенты». Кабак прошел в книгопечатание. Ведь до XIX-го века газет почти не было (было коечто), а была только литература. К концу XIX-го века газеты заняли господствующее положение в печати, а литература – почти исчезла. Кабак просочился в «милое хозяйство», в «свое угодье». Это

– банк, министерство финансов и социализм. Кабак просочился в труд: это фабрика и техника...

Бога вообще в «кабаке» нет. И сущность XIX-го века заключается в оставлении Богом человека. (Там же. С. 431.)

Нужно разрушить политику... Нужно создать аполитичность. «Бог больше не хочет политики, залившей землю кровью»... обманом, жестокостью. Как это сделать? Нет как возможно это сделать? ...Погасить политическое пылание через то, чтобы вдруг «никто ничего не понимал», видя все «запутанным» и «смешавшимся»... (Там же. С. 433.)

Если «политика» и «политики» так страстно восстали против религии, поэзии и философии, то ведь давно надо было догадаться, [c.6] что, значит, душа религии, поэзии и философии в равной степени враждебна политике и пылает против нее... Что же скрывать? политики давно «оказывают покровительство» религии, позволяют поэтам петь себе «достойные стихосложения»,

294

«гладят по головке» философов, почти со словами – «ты существо, хотя и сумасшедшее, но мирное». Вековые отношения... Но не пора ли им сказать, что дух человеческий решительно не умещается в их кожу... (Там же. С. 435.)

О революции и отечестве

Демократия очень и очень умеет «целовать в плечико», ухаживать, льстить: хотя для «искренности и правдоподобия» обходится грубовато, спорит, нападает, подшучивает над аристократом и его (теперь вчерашним) аристократизмом... Ничего, одним словом, не упускают из чести, из тщеславия: любят сладенькое, как и все «смертные». В то же время так презирая «эполеты» и «чины» старого строя... (Там же. С. 302.)

Революция имеет два измерения – длину и ширину; но не имеет третьего – глубины. И вот по этому качеству она никогда не будет иметь спелого, вкусного плода; никогда не «завершится»...

Она будет все расти в раздражение: но никогда не настанет в ней того окончательного, когда человек говорит: «Довольно! я— счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра»... Революция всегда будет с мукою и будет надеяться только на «завтра»... И всякое «завтра» ее обманет и перейдет в «послезавтра»... В революции нет радости. И не будет. ...Она механистична, она материалистична. Но это не случай, не простая связь с «теориями нашего времени»; это – судьба и вечность. (Там же. С. 301.)

...В революции – ничего для мечты. (Там же. С.227.)

Социализм пройдет как дисгармония. Всякая дисгармония пройдет. А социализм —буря, дождь, ветер... [c.7]

Взойдет солнышко и осушит все. И будут говорить, как о высохшей росе: «Неужели он (соц.) был?» «И барабанил в окна град: братство, равенство, свобода?»

—О, да! И еще скольких этот град побил!!

—Удивительно. Странное явление. Не верится. Где бы об истории его прочитать? (Там же.

С. 298.)

Достоевский, который терся плечом о плечо с революционерами (Петрашевский),— имел мужество сказать о ней: «мошенничество». «Русская революция сделана мошенниками» («Бесы»). (Там же. С. 604.)

Счастливую и великую родину любить не велика вещь. Мы ее должны любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец, глупа, наконец, даже порочна.(Там же. С.299.)

Н.А. Бердяев (1874-1948)

Николай Александрович Бердяев – выдающийся русский философ. Важное место в его философии занимали проблемы свободы и творчества человека, осмысление исторической судьбы России. Основные работы: «Самопознание», «Философия свободы», «Смысл творчества», «Истоки и смысл русского коммунизма», «Русская идея», «Судьба России», «Смысл истории» и др.

О философии

Мечта новой философии стать научной или наукообразной. Никто из официальных философов не сомневается серьезно в верности и законности этого стремления во что бы то ни стало превратить философию в научную дисциплину. На этом сходятся позитивисты и метафизики, материалисты и критицисты. Кант и Гегель, Конт и Спенсер, Коген и Риккерт, Вундт и Авенариус – все хотят, чтобы философия была наукой или наукообразной. Философы вечно завидуют науке. [c.8] Наука – предмет вечного вожделения философов. Философы не смеют быть самими собой,

295

они хотят во всем походить на ученых, во всем подражать ученым. Философы верят в науку больше, чем в философию, сомневаются в себе и в своем деле и сомнения эти возводят в принцип. Философы верят в познание лишь потому, что существует факт науки: по аналогии с наукой готовы верить они и в философское познание. ...Окончательное освобождение философии от всякой зависимости современные философы понимают как окончательное превращение философии в особую науку. Современное сознание одержимо идеей «научной» философии, оно загипнотизировано навязчивой идеей «научности». (Н.А. Бердяев. Смысл творчества. – М., 1989. С. 262.)

Философия ни в каком смысле не есть наука и ни в каком смысле не должна быть научной. <...> Не должны быть научны искусство, мораль, религия. Почему же философия должна быть научна? Казалось бы так ясно, что ничто на свете не должно быть научно, кроме самой науки. Научность есть исключительное свойство науки и критерий только для науки. Казалось бы так ясно, что философия должна быть философской, исключительно философской, а не научной, подобно тому как мораль должна быть моральной, религия – религиозной, искусство – художественным. Философия – первороднее, исконнее науки, она ближе к Софии; она была уже, когда науки еще не было, она из себя выделила науку. А кончилось ожиданием, что наука из себя выделит философию. Та дифференциация, которая выделила науку из философии, должна радовать философию как освобождение ее самобытной сферы. Но дифференциация эта попутно вела к порабощению философии. Если признать философию специальной наукой в ряду других наук..., то этим окончательно упраздняется философия как самобытная сфера духовной жизни. Нельзя уже будет говорить о философии наряду с наукой, искусством, моралью и т.п. О философии придется говорить наряду с другими науками, с математикой, с физикой, химией, физиологией и т.п. Но ведь философия – самостоятельная область культуры, а не самостоятельная область науки. (Там же. С. 264.) [c.9]

О человеке и мире

Истоки человека лишь частично могут быть поняты и рационализированы. Тайна личности,

ее единственности, никому не понятна до конца. Личность человеческая более таинственна, чем мир. Она и есть целый мир. Человек – микрокосм и заключает в себе все. Но актуализировано и оформлено в его личности лишь индивидуально-особенное. (Н.А. Бердяев. Самопознание. – М., 1990. С. 11.)

...Я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир, одинаково чувствовал и в первый день моей жизни, и в нынешний ее день. Я всегда был лишь прохожим. ...Нелюбовь ко всему родовому – характерное мое свойство. (Там же. С. 11.)

Священно не общество, не государство, не нация, а человек. (Там же. 104.)

Чувство жизни... я определяю как чуждость мира, неприятие мировой данности, неслиянность, неукорененность в земле, как любят говорить, болезненное отвращение к обыденности....

Человек есть сложное и запутанное существо. Мое «я» переживает себя как пересечение двух миров. При этом «сей мир» переживается как не подлинный, не первичный и не окончательный. Есть «мир иной», более реальный и подлинный. Глубина «я» принадлежит ему. (Там же. С. 28.)

Меня отталкивал всякий человеческий быт, и я стремился к прорыву за обыденный мир. (Там же. С. 41.)

Прежде всего я убежден в том, что воображение есть один из путей прорыва из этого мира в мир иной. (Там же. С. 39.)

...У меня есть напряженная устремленность к трансцендентному, к переходу за грани этого мира. Обратной стороной этой направленности моего существа является сознание неподлинности, неокончательности, падшести этого эмпирического мира. <...> Мне этот мир не только чужд, но и представляется не настоящим, в нем [c.10] объективируется моя слабость и ложное направление моего сознания. <...> Мне не импонирует массивность истории, массивность материального мира. (Там же. С. 35.)

296

Впротивоположность господствующей точке зрения я думаю что дух революционен, материя же консервативна и реакционна. Но в обыкновенных революциях мир духа ущемлен материей,

иона искажает его достижения. Дух хочет вечности. Материя же знает лишь временное. (Там же.

С. 37.)

Тема одиночества – основная. Обратная сторона ее есть тема общения. Чуждость и общность – вот главное в человеческом существовании, вокруг этого вращается и вся религиозная жизнь человека. Как преодолеть чуждость и далекость? Религия есть не что иное, как достижение близости, родственности. (Там же. С. 39.)

Другая основная тема есть тема тоски. Всю жизнь меня сопровождала тоска. <...> Тоска направлена к высшему миру и сопровождается чувством ничтожества, пустоты, тленности этого мира. Тоска обращена к трансцендентному, вместе с тем она означает неслиянность с трансцендентным, бездну между мною и трансцендентным. Тоска по трансцендентному, по иному, чем этот мир, по переходящему за границы этого мира. Но она говорит об одиночестве перед лицом трансцендентного. (Там же. С. 45.)

В«жизни», в самой силе «жизни» есть безумная тоска. «Сера всякая теория и вечно зелено древо жизни». Мне иногда парадоксально хотелось сказать обратное. «Серо древо жизни и вечно зелена теория». (Там же. С. 49.)

Мне свойственны не сомнения, а духовные борения, противоречия. Я не сомневаюсь, я бунтую. (Там же. С. 67.)

Человек живет и держится верой. <...> Скепсис есть ослабление человека и смерть. (Там же.

С. 69.)

Меня всегда мучили не столько богословские, догматические, церковные вопросы или школьно-философские вопросы, сколько [c.11] вопросы о смысле жизни, о свободе, о назначении человека, о вечности, о страдании, о зле. Этим мне близки были герои Достоевского и Л. Толстого, через которых я воспринял христианство. (Там же. С. 78.)

Я бесконечно люблю свободу... Я всегда веду борьбу за независимость личности, не допускаю ее смешения с какой-либо коллективной силой и растворения в безликой стихии. Во мне всегда остается критическое отношение к силам, претендующим заражать и покорять. Пафос свободы

ипафос личности, то есть, в конце концов, пафос духа, я всегда противополагал господствующей в начале XX века атмосфере. (Там же. С. 133-134.)

О свободе

Моя философия есть философия духа. Дух же для меня есть свобода, творческий акт, личность, общение любви. Я утверждаю примат свободы над бытием. Бытие вторично, есть уже детерминация, необходимость, есть уже объект. (Там же. С. 278.)

...Цель моя была раскрытие мира свободы, не подчиненного рационализации и не объективированного. Позже, в последние годы, я пришел к тому, что само бытие не первично и есть уже продукт рационализации, обработка мысли, то есть в сущности, пришел к отрицанию онтологической философии. Это был разрыв с онтологической традицией Парменида, Платона, Аристотеля, Фомы Аквината, многих течений новой философии вплоть до Вл. Соловьева с его учением о всеединстве. <...> Основная метафизическая идея, к которой я пришел в результате своего философского пути и духовного опыта, на котором был основан этот путь, это идея примата свободы над бытием. Это означает также примат духа, который есть не бытие, а свобода. Бытие есть как бы застывшая свобода, статизированная свобода. Примат бытия над свободой приводит к детерминизму и к отрицанию свободы. Если существует свобода, то она не может быть детерминирована бытием. (Там же. С. 92.) [c.12]

Я понял, что революционером я всегда был и остаюсь им по тем же причинам, по которым восставал против революции и революционеров. Эта Революционность связана с моим персона-

297