Файл: Antology_phylosophy.pdf

нательным». Я выбрал термин «коллективное», поскольку речь идет о бессознательном, имеющем не индивидуальную, а всеобщую природу. Это означает, что оно включает в себя, в противоположность личной душе, содержания и образы поведения, которые являются повсюду и у всех индивидов одними и теми же; другими словами, коллективное бессознательное идентично у всех людей и образует тем самым всеобщее основание душевной жизни каждого, будучи по природе сверхличным.

Существования чего-либо в нашей душе признается только в том случае, если в ней присутствует так или иначе осознаваемое содержание. Мы можем говорить о бессознательном лишь в той мере, в какой способны удостовериться о наличии таких содержаний. В личном бессознательном это, по большей части, так называемые комплексы, образующие интимную душевную жизнь личности. Содержанием коллективного бессознательного являются так называемые архетипы. (Там же. С. 97-98).

Бессознательное – это часть нашей ментальной структуры, которая контролируется нами в самой незначительной степени и в которой откладываются всякого рода впечатления и ощущения, включающие сюда мысли и даже заключения, которых мы не осознаем. Они воспринимаются за порогом нашего сознания, но все эти сублимированные восприятия фиксируются и не утрачиваются... Бессознательное масс: сто самых интеллигентных в мире людей составят вместе тупую толп}'. Десять тысяч таких обладают коллективной интеллигентностью крокодила. Вследствие этого многомиллионная нация являет собой нечто нечеловеческое монстр – вот что такое нация. Нравственность ее государственных деятелей не превышает уровня животноподобной нравственности масс, хотя отдельные деятели демократического государства в состоянии несколько приподняться над [c.38] общим уровнем... здесь уместно вспомнить и психологический закон о диктаторах: преследует тот, кого преследовали. Диктаторы делаются из человеческого материала, который страдает. (Психология и психоанализ власти. М. 1999. Т. I. С. 553-554).

Психологические типы

Энергия жизни доставляет большие неудобства, требуя приемлемого для нее градиента, в противном случае она становится разрушительной. Перенести психическую энергию на рационально избранный объект – не в нашей власти... Нет энергии, если нет борьбы; поэтому необходимо уяснить установку, противоположенную установке разума. Теория Фрейда выдвигала вперед Эрос, теория Адлера – волю к власти (точки зрения Фрейда, Адлера и моя противоречат друг другу только тогда, когда они претендуют на универсальное значение, по сути они не противоречат и не исключают друг друга). Существует множество высших принципов в жизни и философии, и, соответственно, множество различных форм компенсации посредством противоположностей. Я выделил два, как мне кажется, основным противоположных типа, которых я назвал интровертированным и экстравертированным... Более основательные исследование показало, что каждый тип обнаруживает тенденцию к союзу с противоположным и оба они комплементарны по отношению друг к другу.

Однако следует принять во внимание что ни один человек не может быть только интровертом или экстравертом, но потенциально содержит в себе обе установки, хотя в качестве функции адаптации развивает только одну из них.

...Интроверт может стать экстравертируемым, а экстраверт -интровертируемым, но экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта и наоборот. Следовательно: ценность одного типа является отрицанием ценности другого. И тем не менее для развития нашего характера необходимо дать возможность выразиться другой, неразвитой функции, ибо может наступить момент, когда нам понадобится вторая функция, но мы не будем готовы к этому, как показывает богатый опыт психологических исследований. (К. Г. Юнг. Психологические типы. М. 1995. С. 187193) [c.39]

343

Об источниках неврозов

Сила психологической травмы не имеет большого патогенного значения сама по себе, – она должна иметь особый смысл для пациента; иными словами не шок как таковой создает патогенный эффект при любых обстоятельствах, но для того, чтобы вызвать этот эффект, должна быть затронута психическая склонность пациента приписывать особое значение происходящему при определенных обстоятельствах... И чем внимательнее мы исследуем этиологию проблем пациента, тем более травма теряет свою исключительную значимость и уступает место гораздо более глубокой и широкой концепции, к примеру: любовь и ее проблемы имеют фундаментальное значение в человеческой жизни; скрытые эротические конфликты являются частыми источниками невроза и т.д.

...Неврозы молодых людей обычно проистекают из столкновения сил реальности с неадекватной начальной установкой (например, инфантильная зависимость от родителей). Здесь редуктивные методы Фрейда и Адлера на своем месте. Но существует множество неврозов, которые проявляются только в зрелом возрасте. В таких случаях реальная терапия начинается только тогда, когда пациент понимает, что он сам становится препятствием для самого себя, то есть бессознательная часть его личности.

То, что сначала человеку зрелого возраста казалось успехом, представляется юношеской иллюзией, и ничего уже не ожидает его впереди кроме старости и ревизии всех иллюзий. Человек, который находится во второй половине своей жизни проходит через проблему смысла и бессмысленности человеческого существования. (Знаменитые случаи из практики психоанализа. М. 1995.

С. 190-193).

Эрих Фромм (1900-1980)

Под обладанием и бытием я понимаю не некие отдельные качества субъекта, примером которых могут быть такие утверждения, как «у меня есть автомобиль» или «я белый» или «я счастливый»; а два основных способа существования, два разных вида самоориентации и ориентации в мире, две различных структуры характера, преобладание одной из которых определяет все, что человек думает, чувствует и делает. При существовании по принципу обладания мое отношение к миру выражается в стремлении сделать его объектом владения и обладания, в стремлении превратить все и всех, в том числе и самого себя, в свою собственность. [c.40]

Что касается бытия как способа существования, то следует различать две его формы. Одна из них является противоположностью обладания – и означает подлинную причастность к миру. Другая форма бытия – это противоположность видимости. Она относится к истиной природе, истинной реальности личности или вещи в отличие от обманчивой видимости... (Э. Фромм. Иметь или быть. М. 1990. С. 32-33).

Чтобы полнее охарактеризовать принцип обладания, который мы здесь рассматривали, необходимо сделать еще одно уточнение и показать функцию экзистенционального обладания; само человеческое существование в целях выживания требует, чтобы мы имели и сохраняли определенные вещи, заботились о них и пользовались ими. Это относится к нашему телу, пище, жилищу, одежде, а также к орудиям производства, необходимым для удовлетворения наших потребностей, такую форму обладания можно назвать экзистенциональным обладанием, потому что оно коренится в самих условиях человеческого существования. Оно представляет собой рационально обусловленное стремление к самосохранению – в отличие от характерологического обладания, страстного желания удержать, сохранить... , которое не является врожденным, а возникло в результате воздействия социальных условий на биологически данный человеческий вид. Экзистенциональное обладание не вступает в конфликт с бытием, характерологическое обладание вступает в такой конфликт. Даже те, кого называют «справедливыми» и «праведными», должны обладать в экзистенционалъном смысле, поскольку они люди, тогда как средний человек хочет обладать в экзистенциональном и характерологическом смысле. (Там же. С. 91-92).

344

...Людям присущи две тенденции: одна из них иметь – обладать – в конечном счете черпает силу в биологическом факторе, стремлении к самосохранению; вторая тенденция – быть, а значит отдавать, жертвовать собой – обретает свою силу в специфических условиях человеческого существования и внутренне присущей человеку потребности в преодолении одиночества посредством единения с другими. Учитывая, что эти два противоположных стремления живут в каждом человеке, можно сделать вывод, что социальная структура, ее ценности и нормы определяют, какое из этих двух стремлений станет доминирующим. Те культуры, которые поощряют жажду наживы, а значит модус обладания, опираются на одни потенции человека; те же, которые благоприятствуют бытию и единению опираются на другие. Мы должны решить, какую из [c.41] этих двух потенций мы хотим культивировать, понимая, однако, что наше решение в значительной мере предопределено социоэкономической структурой данного общества, побуждающей нас принять то или иное решение. (Там же. С. 112).

...Важное значение бытия обнаруживается при противопоставлении его видимости. Если я кажусь добрым, хотя моя доброта – лишь маска, прикрывающая мое стремление эксплуатировать других людей; если я представляюсь мужественным, в то время как я чрезвычайно тщеславен или, возможно, склонен к самоубийству; если я кажусь человеком, любящим свою родину, а на самом деле преследую свои эгоистические интересы, то видимость, то есть мое открытое поведение, находится в резком противоречии с реальными силами, мотивирующими мои поступки. Мое поведение отличается от моего характера. Структура моего характера, истинная мотивация моего поведения составляют мое реальное бытие. Мое поведение может частично отражать мое бытие, но обычно оно служит своего рода маской, которой я обладаю и которую я ношу, преследуя какие-то свои цели...

Понимание несоответствия между поведением и характером, между маской, которую я ношу, и реальностью, которую она скрывает, является главным достижением психоанализа Фрейда. Он разработал метод (свободных ассоциаций, анализ сновидений, трансфера, сопротивлений), направленный на раскрытие инстинктивных (главным образом, сексуальных) влечений, подавляемых в раннем детстве. И хотя в дальнейшем развитии теории и терапии психоанализа большее значение стали придавать травмирующим событиям в сфере ранних межличностных отношений, чем инстинктивной жизни, принцип остался тем же самым: подавляются ранние и – как я считаю – более поздние травмирующие влечения и страхи; путь избавления от симптомов или вообще от болезней лежит в раскрытии подавленного материала. Иными словами, то, что подавляется – это иррациональные инфантильные и индивидуальные элементы жизненного опыта. (Там же. С. 103-104).

Впервую очередь мы займемся рассмотрением такого механизма бегства от свободы, который состоит в тенденции отказаться от независимости своей личности, слить свое «Я» с кемнибудь или чем-нибудь внешним, чтобы обрести силу, недостающую самому индивиду. Отчетливые формы этого механизма можно найти в стремлениях к подчинению или господству. И та и другая тенденции представляют собой бегство от невыносимого одиночества... [c.42]

Всоциальном плане по очевидным причинам садистские наклонности обычно меньше осознаются и больше рационализируются, чем мазохистские (более безобидные); часто они полностью скрыты наслоениями доброты и заботы о других. (Э. Фромм. Бегство от свободы. М. 1998. С.

76-77)

Уничтожение собственного «Я» как попытка преодолеть невыносимое чувство бессилия может выражаться в попытке раствориться во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, бог. нация... Став частью силы, которую человек считает непоколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастной к ее мощи и славе. Отрекаясь от свободы собственного «Я», человек избавляется от ответственности за свою судьбу и от сомнений, какое решение принять, от сомнений относительно смысла своей жизни. В этом смысле самоубийство это последняя надежда, если все остальные попытки снять бремя одиночества оказались безуспешными. (Там же. С. 276-277).

345

Власть не обязательно должна воплощаться в каком-то лице или институте (т.е. быть внешней). Власть может быть и внутренней, выступая под именем долга, совести. Фактически вся современная мысль – от протестантства и до философии Канта – представляет собой подмену внешней власти властью интериоризованной. Эта замена многим казалась победой свободы... Но анализ показывает, что совесть правит не менее сурово, чем внешняя власть. Своей суровостью совесть может и превзойти внешнюю власть, ведь человек ощущает ее приказы как свои собственные. Как же ему восстать против себя самого? ...У внутренней власти множество масок: здравый смысл, наука, общественное мнение... Интериоризованная власть эффективнее открытой... (Там же. С.

291).

В авторитарной философии нет понятия равенства. Любые различия -будь то пол или раса – для него обязательно являются признаками превосходства или неполноценности. Авторитарный характер относится к наиболее резко выраженным формам бегства от свободы путем симбиотического отношения к объекту. (Психология власти. М. 1999. С. 295-296).

Наблюдения показывают, что сущность любого невроза составляет борьба за личную свободу и независимость... Невроз всегда можно понять как попытку – неудачную попытку – разрешить конфликт между [c.43] непреодолимой внутренней зависимостью и стремлением к свободе

(Там же. С. 298)

ФИЛОСОФИЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА

Экзистенциализм – философское течение, которое ставит в центр внимания вопросы цели и смысла человеческой жизни: вины и ответственности, решения и выбора, отношения человека к своему призванию, свободе, смерти. Экзистенциализм проявляет интерес к проблематике науки, морали, философии истории, искусства. Его представители К. Ясперс, М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, А. Камю и другие. Основные произведения:

К.Ясперс: «Истоки истории и ее цель», «Духовная ситуация времени», «Философская вера» М.Хайдеггер: «Что такое метафизика?», «Наука и осмысление», «Время картины мира»,

«Европейский нигилизм», «Письмо о гуманизме» и др.

Ж.-П.Сартр: «Бытие и ничто», «Экзистенциализм – это гуманизм», «Что такое литература?», «Критика диалектического разума» и др.

А.Камю: «Миф о Сизифе», «Бунтующий человек» и др.

Карл Ясперс (1883-1969)

О философской вере

Наша тема – философская вера, фундамент нашего мышления. Эта тема безгранична. Вера отличается от знания. Джордано Бруно верил, Галилей знал. Оба они были в одинаковом положении. Суд инквизиции требовал от них под угрозой смерти отречения от своих убеждений. Бруно был готов отречься от нескольких, не имевших для него решающего значения положений своего учения; он умер смертью мученика. Галилей отрекся от утверждения, что Земля вращается вокруг Солнца, и возникла меткая острота, будто он впоследствии сказал – и все-таки она движется. В этом отличие: истина, страдающая от отречения, и истина, которую отречение не затрагивает... Истина, верность которой я могу доказать, существует без меня; она общезначима, вне истории и вне времени, но не безусловна, напротив, соотнесена с предпосылками и методами познания в рамках конечного... [c.44]

Случай с Бруно необычен. Ибо философия, как правило, концентрируется не в положениях, принимающих характер исповедания, а в мыслительных связях, проникающих в жизнь в целом...

Веру никоим образом не следует воспринимать как нечто иррациональное. Более того, полярность рационального и иррационального привносит затуманивание экзистенции. В обращении

346

то к науке, то к своей неоспоримой якобы последней точке зрения – в этом призыве то к пониманию, то вновь к чувствам – возникло некоммуникационное поверхностное высказывание мнений. Эта игра была возможна, пока путь еще освещало все более слабеющее содержание великой традиции. То, что дух сознательно остановился на иррациональном, было его концом. В дешевых нападках на все, в упорном отстаивании желаемого и признаваемого правильным содержания, в расточительном разбазаривании традиции, в несерьезной, кажущейся чем-то высшим свободе и в патетике ненадежного дух сгорал как фейерверк. Все эти мнения не могут быть побеждены, ибо противника нет, а есть только смутное, подобное Протею, многообразие, которое в его тотальной забывчивости вообще не может быть постигнуто – оно может быть только преодолено ясностью Нашей верой не может быть, по существу, лишь негативное, иррациональное, погружение во мрак того, что противоречит рассудку и лишено закона.

Признаком философской веры, веры мыслящего человека, служит всегда то, что она существует лишь в союзе со знанием. Она хочет знать то, что доступно знанию, и понять самое себя. Безграничное познание, наука – основной элемент философствования. Не должно быть ничего, не допускающего вопроса, не должно быть тайны, закрытой исследованию, ничто не должно маскироваться, отстраняясь. Критика ведет к чистоте, пониманию смысла и границ познания. Философствующий способен защититься от иллюзорного знания, от ошибок наук. Философская вера хочет высветлить самое себя. Философствуя, я ничего не принимаю так, как оно мне навязывается, не проникая в него. Правда, вера не может стать общезначимым значением, но посредством моего убеждения должна стать присутствующей во мне. И должна беспрестанно становиться яснее, осознаннее и продвигаться далее посредством сознания.

Что же такое вера?

В ней нераздельно присутствуют вера, в которой коренится мое убеждение, и содержание веры, которое я постигаю, – вера, которую я [c.45] осуществляю, и вера, которую я в этом осуществлении усваиваю. Субъективная и объективная стороны веры составляют целое. Если я беру только субъективную сторону, остается вера только как верование, вера без предмета, которая как бы верит лишь в самое себя, вера без существенного содержания веры; Если же я беру только ее объективную сторону, то остается содержание веры как предмет, как положение, догмат, состояние, как бы мертвое ничто.

Поэтому вера всегда есть вера во что-то. Но я не могу сказать ни то, что вера – объективная истина, которая не определяется верой, а, напротив, определяет ее, ни что она – субъективная истина, которая не определяется предметом, а, напротив, определяет его. Вера едина в том, что мы разделяем на субъект и объект, как вера, исходя из которой мы верим, и как вера, в которую мы верим.

Следовательно, говоря о вере, мы будем иметь в виду то, что она объемлет субъект и объект. В этом заключена вся трудность, с которой мы сталкиваемся, желая говорить о вере...

Бытие, которое не есть ни только субъект, ни только объект, которое в расщеплении на субъект и объект присутствует и в том, и в другом, мы называем объемлющим. Хотя оно и не может стать адекватным предмету, мы в философствовании говорим, отправляясь от него и приближаясь к нему. Вера, как иногда кажется, есть нечто непосредственное в противоположность всему тому, что опосредовано рассудком. Тогда вера была бы переживанием – переживанием объемлющего, которое мне дано или не дано. Однако при таком понимании основа и истоки подлинного бытия как бы соскальзывают в то, что может быть психологически описано, в то, что случается...

Философская вера это осознает. Для нее всякое философствование, выраженное языком, – построение, лишь подготовка или воспоминание, повод или подтверждение. Поэтому философия никогда не может рационально замкнуться в себе как творение мысли. Созданное мыслью всегда половинчато; чтобы стать истинным, оно требует дополнения тем, что не только мыслит его в качестве мысли, но делает его историческим в собственной экзистенции.

347