Файл: ИСКАТЕЛИ ГРАНИН.doc

плечу, женщины обнимались, вытирали глаза.

Из Лизиной группы, кроме Машки Стародубцевой, пришло семь человек.

Судьба каждого сложилась удивительно, вовсе не так, как она была задумана.

Ленька Пушков стал доцентом, носил толстые, без оправы очки, Машка шлепнула

его по заметному животику и возмутилась: подумать только, это тот самый

Ленька, который писал километры романтически-меланхолических стихов.

Наша встреча будет у Разъезжей, Я приду к твоим Пяти углам... -

завывая, прочла Машка...

У Тоси Федоровой, трусихи, бледневшей, когда ее вызывал преподаватель,

на лацкане блестели два ордена Красной Звезды.

- Девочки, кто этот красавчик? - нарочито громко спросила Лиза, заметив

Женю Самойлова.

- Ага!-торжествующе крикнул Женя. - Красавец! Раскаиваешься? Упустила.

Зародышем дразнила.

Кто бы мог предположить: Женька Самойлов - лентяй, хвостист, бузотер -

способен терпеливо и с увлечением преподавать в школе глухонемых.

Зато никого не удивило, что Люся Огородникова, бывший комсорг их

группы, работает инструктором горкома.

- После такой группы тебя могли и секретарем горкома вы двинуть, -

заявил Пушков.

На Люсе было чудесное трикотажное платье с вышивкой; вообще девчонки

были разодеты по последней моде, ничуть не хуже Лизы, и Лиза была довольна,

что надела вечернее платье - хороша она была бы в вязаной кофточке!

Белоколонный, сияющий радужными огнями хрустальных люстр зал был полон.

Из конца в конец кого-то окликали, бегали по рядам, здоровались с

преподавателями, и старейшему профессору института, Льву Никанорычу, явно не

хотелось открывать заседание. Стоя за столом президиума, он с улыбкой

смотрел в зал, как будто эти минуты встреч, расспросов, узнаваний и были

самой важной частью программы. Лиза вспомнила, что "Лев" был куратором их

пятьсот десятой группы. Не долго думая, они забрались на сцену, окружили

старика, заставили его вспомнить пятьсот десятую со всеми ее бедами и

происшествиями.

- Самойлов, это вас я застал с папироской в аудитории? - ехидно спросил

Лев Никанорыч.

- Меня! - с охотой признался Женька.

И все принялись вспоминать, как Женька Самойлов поспешно сунул правую

руку с папироской в карман, а Лев Никанорыч подошел и, делая вид, что ничуть

не заметил, поздоровался, и Женька должен был вынуть руку, и Лев Никанорыч

долго тряс ее, участливо расспрашивая о чем-то, пока не запахло паленым, - у

Женьки выгорела тогда большая дыра в кармане.

- Лев Никанорыч, сознайтесь, нет среди нынешних таких орлов-

спартанцев, - проникновенно оказал Леня Пушков. - Кильки! Сосунки!

И действительно, им всем показалось, что нынешние студенты стали

значительно моложе: первокурсницы донашивали коричневые форменки школьных

лет, парни выглядели совсем мальчиками.

- Бедные, - вздохнула Машка, - куда им распознать ваши слабости, Лев

Никанорыч!

Все заулыбались, вспомнив: правильно, если на экзамене приходится туго,

надо ввернуть Льву Никанорычу что-либо помудренее о Гоголе, тогда старик сам

начнет увлеченно рассуждать и, расчувствовавшись, поставит хорошую отметку.

На заседании выступали питомцы института, рассказывали, где и как они

работают. На трибуну выходили выпускники разных лет, они говорили

трогательно, не без нравоучительности, с наивной уверенностью, что уж их-то

студенты послушают.

В перерыв Пушков предложил "смотаться" с концерта и пошататься по

институту.

- Сачок! - с великолепным презрением произнесла Люся Огородникова, им

доставляло удовольствие припоминать всякие студенческие словечки. - Сачок,

наверное, ты сам сматываешься со своих лекций.

Они заглядывали в кабинеты, вспоминали все хорошее и смешное, что было

пережито в этих стенах.

- "Молния!" Ребята, глядите, наша "Молния!" - закричала Машка.

В коридоре стояла большая грифельная доска с заголовком "Молния".

Цветными мелками была нарисована захламленная комната общежития, на полу

кучи мусора, кровати не прибраны. Внизу объявление;

"Вниманию старшекурсников, в чьих комнатах временно проживали студенты

первого курса! Трест очистки города сообщает, что в его распоряжении имеются

мощные экскаваторы, бульдозеры, самосвалы".

Под объявлением приписка:

"Чепуха, все равно после нас не вывезете. Любимов Е.".

На втором курсе, впервые в институте, они организовали веселую

сатирическую газету. Выходит, их почин удержался. Они с гордостью

переглянулись.

- Даже доска та же, - стала уверять Машка.

- По-моему, и объявление то же, - сказал Пушков, - я его сочинял.

Висели и другие "Молнии", теперь они выходили на каждом факультете.

Наконец добрались до своей родной аудитории. В комнате было темно, Леня

долго шарил по стене, нащупывая выключатель.

- Где ты ищешь, - ликуя, крикнула Лиза, - он же справа! Вспыхнул свет,

и они увидели перед собой знакомую комнату, длинные столы, большие доски.

Лизе показалось, что скамейки стали чуть ниже, да и вся комната вроде

уменьшилась. На свежеокрашенных столешницах невозможно было различить

выцарапанные когда-то инициалы. Зато, выдвинув один из ящиков, Лиза нашла на

боковой стенке надпись. Все столпились вокруг и читали:

Л. Пушков с прелестной Л. Здесь сидели на ОМЛ.

- Лиза, это ж про тебя, - позавидовала Тося Федорова. - Единственное

произведение Пушкова, которое до сих пор волнует читателей.

- Ну-ну, вы не очень, - Леня поправил очки и откашлялся. - Вы бы лучше,

товарищ Федорова, сообщили, что вам известно из биографии Ронсара.

Тося, копируя себя, со страхом огляделась вокруг, нервно переплела

пальцы.

- Я... я не Федорова, я теперь Полянская.

- Вечно с вами какая-нибудь история, - рассердился Пушков, - то задания

не выполнили, то фамилия не та.

На правах бывшего комсорга Люся Огородникова заняла преподавательское

место и потребовала, чтобы каждый отчитался, как он живет.

Лизе хотелось вспоминать и вспоминать их студенческие годы, но все

закричали: "Правильно, давайте отчитываться!"

Разумеется, первой взяла слово Маша Стародубцева. Она работала

литературным редактором. В мире не существовало более неблагодарной

профессии. Если книга получалась плохая - значит, ее испортил редактор; если

хорошая - значит, несмотря на все усилия редактора. Ругайся, выслушивай

оскорбления, вживайся в авторскую систему мышления - требуют, как с

гениального актера, а разве кто-нибудь видит этого актера на сцене?

По ее яростному топу все понимали, как она горда своей работой. Не

обращая внимания на смешки, она рубила воздух крепкой маленькой ладонью,

договорясь в азарте до того, что легче написать книгу, чем ее

отредактировать.

Ее с трудом утихомирили.

Лиза понимала, что дойдет очередь и до нее.

"Ну и что ж, я мать, я воспитываю двоих детей", - мысленно повторяла

Лиза, пытаясь представить, как она произнесет это вслух и как это прозвучит.

И всем станет ясно, что она права и поступить иначе не могла, и все ей будут

сочувствовать...

В дверь просунулся какой-то паренек, вопросительно прислушался, видимо

пытаясь определить характер совещания.

- Заходите, юноша, - пригласил Леня Пушков, - не вы ли тут обитаете?

- Да, это аудитория пятьсот десятой группы, - осторожно подтвердил

паренек.

Все просияли, поняв наконец, чего им не хватало.

- Вот мы и встретились со своими потомками, - сказала Люся.

Азартно потирая руки, Пушков скомандовал потомку тащить сюда своих

коллег.

Студенты входили неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Польщенные взволнованным интересом, с которым их встречали, они держались с

невозмутимостью все в жизни видевших и испытавших. Это должно было отличать

пятикурсников от всех остальных.

О, как хорошо понимала их Лиза! Первокурсники бы только толпились в

дверях, подталкивая друг друга, второй курс ввалился бы с жадным,

откровенным любопытством. Третий вел бы себя развязно - краснели бы и

пытались острить насчет своих профессоров. Наиболее озабоченные и серьезные

- это четвертый курс. И, наконец, вот он, пятый, у которого все позади и все

впереди. Рядом с Лизой села смуглая, скуластая девушка и выжидательно

посмотрела, как будто разрешая Лизе спрашивать. Они познакомились, девушку

звали Ганна Луденкова.

- Я из Болгарии, - пояснила она.

Томительное предчувствие мешало Лизе найти нужный тон.

- Скажите, вы правда занимались в нашей группе? - чисто выговаривая по-

русски, спросила Ганна.

Лиза подумала: может быть, все обойдется, пойдут разговоры со

студентами и не к чему будет рассказывать о себе. Она облегченно рассмеялась

и сказала:

- Да, да. Я сидела на этом месте, видите, - она выдвинула ящик и

показала обведенный лиловыми чернилами стих Пушкова.

Оказалось, что теперь Ганна сидит за этим столом. Это совпадение

почему-то взволновало обеих. Ганна слегка отстранилась, оглядывая Лизу, и

Лиза с мягкой грустью думала, что Ганна силится представить ее студенткой.

Но узкие глаза Ганны смотрели мечтательно и допрашивающе, и тогда Лиза вдруг

поняла, что Ганна всматривалась в нее, как в собственное будущее. С новой

силой дурное предчувствие охватило Лизу.

- Где вы преподаете? - спросила Ганна.

Но спине, по груди Лизы медленно поднималась краска.

- Продолжаем, товарищи, - деловито сказала Люся Огородникова. - Давай,

Тося.

Лила поспешно пожала Ганне руку под столом:

- Подождите, послушаем Тосю.

Тося встала и начала рассказывать спокойно и старательно, как будто ее

куда-нибудь выбирали и она сообщала свою биографию.

- Я развелась с мужем, он пить стал. Мне надо было подыскивать работу

ближе к дому, потому что детский сад в семь часов закрывался...

Она поступила в Музей Ломоносова. После школы музейная работа выглядела

скучновато, по, читая Ломоносова, она заинтересовалась малоисследованной

стороной его творчества - научной поэзией.

"Я мать... - снова мысленно начала Лиза. - У меня двое детей, я

пожертвовала собою, я помогала мужу стать... Кем стать, кем?" - У нее

перехватило дыхание, она вдруг почувствовала, что сейчас все поймет, но она

понимала лишь, что дело не только в том, работает она или не работает.

- ...Понимаете, ребята, Ломоносов первый и пока единственный сумел

сложные научные проблемы выразить вдохновенным поэтическим словом. - Глотнув

воздух, Тося прочла:

Неправо о вещах те думают, Шувалов,

Которые стекло чтут ниже минералов,

Приманчивым лучом блистающих в глаза.

Не меньше пользы в нем, не меньше в нем краса.

Убегая от своих мыслей, Лиза смотрела на нее с жалостью, думая о том,