Файл: Органы, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность: задачи, права, обязанность.pdf

– проведение контроля только в отношении организационно подчиненных объектов, надзора – в отношении неподчиненных объектов;

– применение мер воздействия при контроле носит дисциплинарный характер, а при надзоре – административный;

– вмешательство в текущую административно-хозяйственную деятельность объекта при надзоре не допускается, при контроле – допускается^[45].

Е.С. Изюмова различает три главных различия контроля и надзора. Во-первых, надзор осуществляется вне объекта. Контроль же может осуществляться внутри системы. То есть, орган контроля может совпадать с объектом контроля. Во-вторых, надзорный орган обладает большими полномочиями, но может лишь указывать на нарушение и требовать его устранения и привлечения к ответственности, в том числе от контрольного органа. Отсюда автор выводит и третье различие. Контрольный орган может привлечь лишь к дисциплинарной ответственности, тогда как, надзорный может поставить вопрос даже об уголовной^[46].

Исходя из приведенных выше подходов, можно сформулировать основные особенности государственного контроля. Контроль является деятельностью органов государственной власти. При этом органы наделяются соответствующими полномочиями. Например, согласно Закону об ОРД, контроль за оперативно-розыскной деятельностью осуществляют Президент России, Правительство, Федеральной Собрание Российской Федерации, а также руководители соответствующих органов, подразделения которых призваны в силу положений закона осуществлять указанную деятельность^[47].

Еще одной особенностью контроля является его цель — обеспечение соблюдения и защиты прав и свобод человека и гражданина, а также интересов объектов оперативно-розыскной деятельности. Указанная цель, как выше отмечалось, совпадает с целью осуществления надзора. Хотя прокуратура России осуществляет проверку деятельности оперативно-розыскных подразделений и в рамках общего надзора (надзора за соблюдением законов на территории Российской Федерации).

Контроль осуществляется, как и надзор, путем проведения гласных проверок, ревизий и иных мероприятий. Это положение может вызвать споры, ведь в полномочиях высших органов государственной власти России функций контроля не заложено. Да и сложно представить себе Президента Российской Федерации, который запланировал проверку или ревизию, например, в оперативных подразделениях МВД России. Тем не менее, Закон об ОРД ссылается на полномочия, которые содержатся в Конституции Российской Федерации, где каждый высший орган государственной власти, осуществляя свою непосредственную функцию, фактически и контролирует, и корректирует деятельность органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность.

Последней особенностью является тот факт, что контроль проводится исключительно в отношении подчиненных органов, что позволяет оперативно и правомерно вмешиваться в их деятельность. Такая особенность является одним из ключевых отличий контроля от надзора^[48].

Исходя и всего вышеизложенного, можно сделать вывод о том, что контроль за оперативно-розыскной деятельностью представляет собой особую деятельность специально уполномоченных органов государственной власти в отношении подчиненных им государственных органов осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, целью которой (деятельности по контролю) является соблюдение прав и свобод человека и гражданина. Такое определение отражает самую суть этой сложной деятельности. Однако, вопрос о его формулировке и содержании оставляем дискуссионным.

3.2. Прокурорский надзор в сфере оперативно-розыскной деятельности

Право при всей исторической предопределенности является основанной на имеющемся представлении о наблюдаемой действительности доктриной момента, результатом формально признанной договоренности о формах рационального сосуществования людей в обществе^[49]. Действующее законодательство России – результат серьезных исследований на протяжении многих лет. При его применении незыблемым остается постулат о том, что критерием истины является практика. Данный постулат полностью применим к действующему или любому проектируемому законодательству. Подтверждением тому является динамика внесений изменений и дополнений в федеральные законы «Об оперативно-розыскной деятельности» и «О прокуратуре Российской Федерации».

В данном ракурсе представляется необходимым проанализировать нормативные предписания, регламентирующие пределы прокурорского надзора в сфере оперативно-розыскной деятельности (ОРД). Такого рода исследования проводили К. К. Горяинов, С. И. Захарцев, Ю. Ю. Игнащенков, А. Ф. Козусев, В. Ф. Луговик, С. М. Лугович, А. Г. Маркушин, В. С. Овчинский, И. Т. Махмудов, В. М. Пашин, И. Л. Петрухин, Б. Г. Розовский, В. П. Сальников, Г. К. Синилов, А. Г. Халиулин и др. К сожалению, единой концепции, направленной на совершенствование надзорной деятельности уполномоченных прокуроров в указанном аспекте, так и не было выработано. Наиболее дискуссионным остается подход к применению положений ч. 3 ст. 21 Федерального закона от 12 августа 1995 г. № 144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности», согласно которому сведения о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а также о лицах, оказывающих содействие этим органам на конфиденциальной основе, представляются соответствующим прокурорам только с письменного согласия перечисленных лиц, за исключением случаев, требующих их привлечения к уголовной ответственности. От оценки предписаний данной нормы зависит общий потенциал результативности практики прокурорского надзора в оперативно-розыскном процессе^[50].

Институт конфиденциального сотрудничества, пройдя путь развития от глубоко секретного агентурного метод^[51] до действенного инструмента сопровождения оперативно-розыскных и процессуальных мероприятий, играет одну из ведущих ролей в предупреждении и раскрытии преступлений. В силу своей специфики он находится вне пределов прокурорского надзора. При этом данный институт неминуемо с таким надзором соприкасается, попадает в поле зрения уполномоченных прокуроров, поскольку лежит в основе принятия множества оперативно-розыскных решений, обогащает уголовно-процессуальное расследование сведениями доказательственного характера.

Право граждан участвовать в подготовке и проведении оперативно-розыскных мероприятий с сохранением конфиденциальности закреплено на законодательном уровне (ч. 1 ст. 17 Федерального закона от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности»)^[52]. По своей логической основе информация, полученная в процессе проведения оперативно-розыскного мероприятия, имеет ту же природу, что и показания свидетелей. А оценка объективности показаний свидетеля во многом зависит от уяснения его личности: психического и физического здоровья, способности правильно воспринимать, запоминать и воспроизводить полученную информацию, от устойчивости к внешним негативным воздействиям. Оценка же свидетеля по этим параметрам обычно возникает при несоответствии его показаний общей картине совершенного преступления. Она необходима и тогда, когда показания свидетеля являются единственным источником путей поиска неустановленного преступника, так как ошибка в определении направления расследования может привести к нераскрытию преступления^[53].

В полной мере изложенное относится к оценке информации, полученной от негласного источника, если эти сведения принимаются за ключ к дальнейшему расследованию. В силу этого в определенных случаях правоприменительной практики требуется анализ личности конфидента. Следовательно, нуждаются в пересмотре и установленные законодателем предписания, ограничивающие представление уполномоченным прокурорам сведений о лицах, оказывающих содействие, двумя условиями: письменным согласием таких лиц либо совершением ими преступления.

Например, конфидент А. в деталях предоставил оперативному работнику сведения о подготовке и совершении убийства неким М. гражданина Т. Полученная информация в некоторой части нашла подтверждение. Действительно М. по данным контроля телефона находился в месте, где позднее обнаружен труп Т. В самом деле, между М. и Т. были сложные отношения. Однако у М. не было найдено орудие преступления, не обнаружены его отпечатки пальцев, отсутствовали на нем и его вещах следы крови. При этом в прокуратуре незадолго до убийства рассматривались материалы конфликта между М. и его партнерами (в том числе конфиденциальным источником информации А.) из-за распределения прибыли в совместной бизнес-структуре. Позднее А. отказывался давать показания, быть свидетелем. В такой ситуации у прокурора объективно возникли сомнения в причастности М. к убийству Т., а также в достаточном количестве версий совершения преступления, определении круга подозреваемых лиц, верности заданных направлений раскрытия преступления. В ходе расследования выяснилось, что убил Т. именно А., который для направления следствия по ложному пути предложил себя в качестве конфидента^[54].

Случай отнюдь не единичный. В оперативно-розыскной практике имеют место факты, когда лица, оказывающие содействие оперативно-розыскным органам на конфиденциальной основе, из-за личной заинтересованности искажают мотивы и обстоятельства преступления, в ложном свете представляют роль в его совершении разрабатываемых лиц. Закономерно, что это негативно влияет на квалификацию содеянного, приводит к проведению нецелесообразных оперативно-розыскных мероприятий, следственных действий и экспертиз, влечет за собой бесполезную трату времени, сил и средств. В связи с этим конструктивной видится позиция законодателя, который запрещает конфидентам предоставлять оперативно-розыскным органам заведомо ложную информацию (ч. 1 ст. 17 Федерального закона от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности»). В закрепленном правоограничении прослеживается стремление пресечь вероятные оговоры и близкие с ними формы недобросовестного отношения к своим обязанностям, упредить неэффективную работу органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность. В то же время указанное нормативное предписание остается недоработанным, имеет больше рамочный характер, поскольку не содержит четкой привязки к механизмам реализации юридической ответственности.

В открытых источниках отмечается, что предоставление заведомо ложной информации агентом является разновидностью фальсификации информации. В данном случае заведомая ложность сведений означает следующее: агент сознает, что сообщает оперативнику информацию, которая полностью или частично не соответствует действительности, предвидит, что своим сообщением вводит в заблуждение оперативно-розыскной орган (оперативника), и желает таким образом ввести его в заблуждение. Сообщение агентом оперативнику информации (в любой форме), в которой изложены заведомо ложные сведения о совершении кем-либо преступления, следует квалифицировать как заведомо ложный донос, а лицо, совершившее это преступление, подлежит уголовной ответственности (ст. 306 УК РФ). Кроме того, если агент, участвуя в осуществлении оперативно-розыскного мероприятия, мог получить достоверные сведения о готовящемся или совершенном преступлении, однако по той или иной причине умышленно скрыл их от оперативника, поведение агента может послужить основанием не только для прекращения с ним сотрудничества, но и для привлечения его при определенных обстоятельствах к уголовной ответственности по ст. 316 УК РФ за укрывательство преступления^[55].

В контексте приведенных доводов и рассуждений нам импонирует позиция авторов, согласно которой содействие лиц должно соответствовать практической целесообразности, поэтому принципиально важно, чтобы оперативно-розыскные органы решали стоящие перед ними задачи, предусмотренные Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности», при помощи содействующих им лиц, а не наоборот^[56]. Такой подход удачно ставит акценты на роли конфидентов в борьбе с преступностью, коррелирует с их представлениями о законности оперативно-розыскной деятельности, соблюдение которой охватывается прокурорским надзором.

Следует отметить, что в западных странах организация прокурорского надзора за использованием секретных агентов в системе противодействия преступности имеют как схожий, так и диаметрально противоположный характер. Например, в Великобритании полицейский организует работу с лицами, оказывающими конфиденциальное содействие, по личному усмотрению и не отчитывается ни перед кем об их использовании. Возможность независимого планирования, организации работы и самостоятельного использования конфидентов при проведении оперативно-розыскных мероприятий служит важнейшим гарантом невмешательства в деятельность сотрудника оперативного подразделения. В США решение о привлечении секретных агентов к выполнению заданий полиции принимает руководитель соответствующего полицейского органа, а также начальник уголовной полиции или его заместитель. Вопрос о необходимости использования при проведении секретной операции секретного оперативного сотрудника согласовывается с прокуратурой^[57].

В ряде зарубежных стран в уголовном процессе, констатирует А. Н. Халиков, широко используются сведения, получаемые через осведомителей или агентурный аппарат, в том числе для доказывания при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел. Однако такой опыт пока не может быть широко применен в России в силу сложившегося менталитета, следственной и судебной практики. Агентурная работа в России носит больше информационный, а не доказательственный характер^[58].

Тезис авторитетного исследователя со столь категоричной тональностью небезоснователен. Конфиденциальное сотрудничество в оперативно-розыскной деятельности, несмотря на его высокую социальную значимость и во многих ситуациях эффективность, не панацея в борьбе с преступностью. Полученная в процессе его осуществления информация далеко не всегда соответствует требованиям, предъявляемым к доказательствам. Абсолютная закрытость, в свою очередь, закономерно порождает сомнения в достоверности сведений, обусловливает необходимость их проверки наряду с иными доказательствами.