Файл: Принципы построения налоговых систем развитых стран (Понятие, сущность, функции и классификация налогов).pdf

удерживаемые из доходов работника

Партия без меня

Дэвид Роннегард жалуется, что рано должен покинуть партию.

Ты меня не знаешь. Для большинства из вас мое исчезновение не имеет значения. Это то, что мы имеем вместе. Мое исчезновение не имеет для меня никакого значения: как только мое сознание погаснет, я буду так же не осведомлен о своем существовании, как и вы.

Хотя это в некотором смысле хроника предсказанной смерти, это не попытка вытащить из сердца. Я рассматриваю мое состояние терминала как случайное происшествие в замедленном движении, но слишком быстро. Подумав о смерти большую часть своей жизни, я сейчас в положении, когда я должен спешить с смертностью.

Недавно я написал статью под названием « Атеист в лихорадке » (выпуск 105), объяснив мое местоположение в cancerburrow и гуманистической борьбе, чтобы найти смысл перед лицом такой невзгоды. Его также можно было бы назвать «До смерти», подчеркивая акцент гуманизма на жизнь. Эта жизнь.

Несмотря на мою уверенность в том, что нет загробной жизни, я не боюсь самой смерти, так как я не вижу перспективы бессознательного быть ужасающей. Я также утверждал, что утешение Гуманиста перед лицом смерти поддерживается, оставляя воспоминания позади жизни, которую мы касаемся. Но это не совсем охватывает диапазон эмоций, которые совершенный атеист испытывает к смерти. Я не боюсь быть мертвым, но я все еще не хочу умирать. Здесь может быть скромное согласие с верующими: как говорится: «Каждый хочет попасть на небеса, но никто не хочет умирать»; или более с юмором: «Хорошей новостью является то, что на небесах есть бейсбол, плохая новость в том, что вы качаете в четверг».

Самым откровенным атеистом, который недавно поддался раку, был Кристофер Хитченс. Точно так же он не боялся смерти, но он сделал аналогию с тем беспокойством, которое мы все же испытываем о нашей смертности. Дело не в том, что партия закончится, мы должны уйти, а вечеринка пройдет без нас. (В хороших мер он также добавил, что религиозные не могут покинуть партию, это никогда не заканчивается, и это обязательно, чтобы хорошо провести время.) Что нас беспокоит, так это то, что нужно уйти от всех, кого мы дорожим, пока играет музыка.

Но что, если бы музыка остановилась для всех? Что, если мир стоит на грани уничтожения? Мы были бы утешены, зная, что все уезжают вместе с нами? Хотя я никогда не хочу это, а так же чудовищно , как это звучит, это было бы, несомненно , будет более утешительным иметь общий опыт неизбежного конца , чем в одиночку. Но в счастливом отсутствии такого апокалипсиса мы должны оставить без сопровождения, и в этом процессе коротко повернем вечеринку.

Хотя мой переход будет иметь далеко идущие последствия, потеря Хитченса ощущается многими, кто не знал его лично, включая меня. Я вспоминаю вечеринку Нового года в Стокгольме несколько лет назад, когда, одетая до зубов, как Джуди Гарленд, довольно озорная в три часа ночи, моя тушь была разрушена потоком слез, вызванных случайным напоминанием о том, что Хитченс скончался , В тот момент я не мог вспомнить, когда в последний раз плакал, поэтому поток эмоций был поразительным. Там я был, рыдающий, безукоризненно одетый трансвестит. У нас, кто остается, больше, чем ушедших.

Смерть считается частью жизни, но, конечно, это не так, если жизнь ей не предшествовала. Роберт Нозик сказал, что «как бы не хотелось, чтобы кто-то умирал, должен полагаться на то, что он оставил незавершенным, а также на его способность делать что-то». В этом смысле преждевременная или несвоевременная смерть считается еще более трагичной. Несмотря на то, что смерти не стоит опасаться, перспектива не прожить жизнь не из-за сердца. Нам нужно время, чтобы реализовать наши стремления, чтобы оставить след. Будем ли мы «ласково в эту добрую ночь», во многом зависит от этого следа. Наша вечеринка в жизни закончится, если мы не почувствуем, что пора идти.

В то время как ранний отъезд имеет свои очевидные неудачи, получение предварительного уведомления об этом содержит благословение, которого многие не получают. Миллионы людей каждый год умирают внезапно. У них нет шансов попрощаться. С раком вы, как правило, предупреждаете, и вы можете бороться с ним на некоторое время. Это покупает время, чтобы привести ваш дом в порядок и попрощаться с теми, кого вы любите. Мы все знаем, что наше время конечно, но мы склонны жить так, как будто это не так. Как трудно противостоять, терминальная болезнь позволяет страдающим жить в полной реализации своей конечности. Нет «позже», для которого можно отбросить эти трудные жесты, которые мы иначе никогда не сможем сделать.

Мир без меня будет таким же, как и он, кроме тех, кто меня знает. Эти жизни, которые мы затрагиваем по-разному, - наше долговременное впечатление. Но это утешение скрывает парадокс. Мы хотим, чтобы мы любили нас помнить, и если мы действительно честны, мы хотим, чтобы они были опечалены нашим отсутствием. Как мы можем быть причиной печали для наших близких?

Этот парадокс проявляется только. Мы все так чувствуем, но не потому, что мы эгоистичные эгоистичные маньяки. Мы не хотим, чтобы наши близкие были несчастны как таковые . Мы хотим, чтобы чувство любви было взаимным, а печаль - неизбежное последствие пропавшего человека, который глубоко тронул нашу жизнь. Можно сказать, что доказательство любви - в умирании. Ничто не может быть более утешительным для жизни, чем религиозное обещание, что наш любимый человек действительно не умер, но теперь находится в «лучшем месте», где мы в конечном итоге воссоединяемся. Но если мы не примем эту идею, мы должны столкнуться с нашей головой потери. И важная часть утешения для тех, кто уходит, состоит в том, что мы знаем, что те, кто остаются позади, будут через свою любовь скорбеть и помнить о нас.

Тем не менее, утешение, вызванное жизнями, которые мы касаемся, - это обоюдоострый меч. И другой край напрямую связан с тем, что нам нужно уйти. Самый подходящий пример - дети, которых мы приводим в этот мир. Может быть невероятно утешительно знать, что «часть нас» живет, - что в определенном смысле мир не полностью без нас. Но также разрушительно осознавать, что мы не увидим, как жизнь, которую мы касаемся, разворачивается. Мы оставляем след, но не будем свидетелями последующих шагов.

Мир без нас отличается только тем, что мы оставляем позади. Мы только гости на этой вечеринке, но должны стремиться оставить ее лучше для нас там.

Дэвид Роннегард спрашивает, как преданный атеист, столкнувшийся со смертью, может найти утешение.

Я светский философ. Вера - это не добродетель, которую я придерживаюсь. В частности, я не верю утверждениям о существовании или воле Бога. Будучи атеистом и гуманистом, мой подход к жизни был основан на рациональном мышлении и эмпирических данных. Я считаю смерть концом нашего сознательного существования и что любое значение, которое жизнь может иметь с человеком.

Общественное размышление о жизни часто делается в страхе, но редко перед лицом смерти. Я в привилегированном, но незавидном положении занимаюсь этим. Мне только что сказали, в возрасте 37 лет, что у меня четыре стадии рака легких. Атеизм и новости о предстоящей смерти кажутся особенно неудачной комбинацией. Откуда утешает ли невежественный философ утешение? Что дает смысл для жизни и принятия ожидаемой судьбы?

Никогда не было склонности к сверхъестественному, религия никогда не казалась мне ни надежным, ни источником утешения. Новости о надвигающейся смерти не побудили меня понять ложное утешение, хотя утешение крайне необходимо. Скорее, моя одержимость смертью до сих пор успокаивалась описанием философии Сократа как процесса, с помощью которого человек приходит к своей собственной смерти. Теперь, столкнувшись с терминальной природой жизни в молодом возрасте, я задаюсь вопросом, достаточно ли я продвинулся по этому процессу принятия, что неизменно очень личное.

Философы часто карикатурируются как имеющие дело с большими вопросами, особенно с смыслом жизни, но я редко замечал, что это вызывает озабоченность у профессиональных философов, кроме как мимолетно в разговоре с коллегами после некоторого пива. Немногие мыслители нерелигиозного склонения пытались решить вопрос о значении голова. Возможно, в то время как у независимых мыслителей философы в настоящее время имеют негласное понимание того, что смысл или ценность жизни - личное путешествие; но большинство философов, которых я знаю, похоже, не слишком много размышляют над смыслом своей собственной жизни. И если философы среди нас этого не делают, кто? Это слон в комнате светской мысли.

Будучи обученным в аналитической философской традиции, я не нахожусь в богатой истории мысли о смысле жизни. До недавнего времени он значительно отсутствовал в аналитической литературе, и недавние вклады сосредоточились на распаковке «смысла жизни»: то есть большинство усилий было предпринято для понимания значения «смысла», а также для лучшего понимания от термина «жизнь». Слова Бертран Рассела о том, что «все до некоторой степени неопределенно, насколько вы не понимаете, пока не попытаетесь сделать его точным», передайте восхитительные амбиции аналитической традиции для ясности. Но, честно говоря, ничто из этого не очень полезно для человека, борющегося со смертностью в поисках смысла. Это слишком абстрактно, чтобы быть понятным непосвященным и слишком разведенным, чтобы быть личным руководством. Экзистенциальная традиция континентальной философии доказывает более проницательность: экзистенциализм подчеркивает субъективную природу бытия; то есть суть того, каково это быть нами. Это приближает нас к рассмотрению того, что мы ценим, что имеет решающее значение для формирования значимой жизни для нас, когда мы преследуем эти ценности. Тем не менее, для экзистенциалиста «значение» (и, следовательно, также «смысл жизни») в основном является описательным, а не предписывающим понятием.

Кусать пулю

В этой пустоте религия в значительной степени претендовала на созерцательную монополию на предписывающий смысл жизни и смерти. Здесь значение дается вероучением, часто с полным обещанием избежать смерти вообще. (Например, Иоанна 11:25: «Верующий во мне, хотя он и умер, но он будет жить».) Человеческое стремление к религии частично основано на нашем страхе смерти и его утешении через веру в будущую жизнь.

Однако успокаивающее понятие загробной жизни невероятно маловероятно, и это не нужно. Я не думаю, что следует опасаться смерти, потому что, глядя прямо в глаза, это может быть похоже на молчание, из которого мы пришли. Более того, без загробной жизни, мы должны сделать больше того периода, который у нас сейчас есть, - времени, которое в большинстве случаев неизвестно большинству из нас. Поэтому наши страхи должны либо терять время, либо не давать ему достаточно.

Нерелигиозный взгляд не обещает бессмертия, но он дает некоторое облегчение. Например, у меня нет никакого чувства несправедливости. Я не удивляюсь, что я сделал, чтобы заслужить это - и я, конечно же, не думаю, что кто-то еще заслуживает этого. Ну, я могу думать о некоторых, но это не имеет значения. Дело в том, что никто не вручил мне эти карты, и поэтому мне не нужно тратить эмоциональный капитал на размышления о несправедливости моей участи. Я просто потянул короткую соломинку в ловушку злокачественных мутаций.

Религиозные люди иногда говорят, что никто не является атеистом в лисице (предположительно, это относится и к раковым воротам) - презумпция состоит в том, что «вы маловерии» поймете утешение через сверхъестественную систему убеждений, до сих пор отвергнутую, поскольку у вас теперь есть изменение состояния. Но если принятие желаемого за действительное было настолько легким и эффективным, я бы просто хотел, чтобы рак исчез, - это, казалось бы, прямое принятие желаемого результата. Гуманистический подход, избегая сверхъестественного, закрывает этот проспект «загробной жизни» и заставляет нас основываться на том, чтобы сделать лучшую из той жизни, которую мы знаем. Сцепка состоит в том, что иногда нам не хватает столько лет, сколько мы надеялись (не говоря уже о загробной жизни). Хотел бы я сказать что-то утешительное; но, возможно, это часть онтологической пули гуманиста, которую нужно в этот момент откусить.

Бесконечные настроения

Когда вам нечего терять, вы совершенно осознаете, чего не хотите потерять. Вы сталкиваетесь с жизнью так, как могут принести только новости о смерти. У моей медсестры есть татуировка вдоль ее внутреннего предплечья, которая гласит: «Живая жизнь, как вы умрете сегодня, любите, как и вы будете жить вечно». Жизнь в настоящем становится намного проще, если вы знаете, что времени меньше. Важность тех, кого мы любим, также становится более острой, а относительная незначительность финансовых вопросов цементируется. У меня есть роскошь сказать это отчасти потому, что я живу в Швеции, где, благодаря универсальному здравоохранению, мои очень значительные медицинские счета не имеют никакого значения. Но, несмотря на это, деньги ограничены, если вы не можете их потратить. Без материализма, чтобы препятствовать мнению, наши неосязаемые ценности можно увидеть более четко.

Для большинства людей жизнь кажется скорее прямым прогнозом, чем обратным отсчетом. Но обе перспективы нужны. В какой-то момент нашей жизни появится горизонт, и мы должны задать себе следующий вопрос: глядя в зеркало заднего вида, как я себя чувствую по поводу того, что я оставляю?

Различие между «объективистскими» и «субъективистскими» представлениями о смысле жизни зависит от того, что ценность ценна вне личного восприятия ценности. Религиозные взгляды, где ценность внешне навязана божеством, явно объективистские, в то время как гуманистические мировоззрения, основанные на сознании человека, имеют тенденцию к субъективизму. Я не думаю, что есть что-то ценное вне субъективного восприятия ценности, потому что ценность - это психическое состояние, которое требует субъекта, который проводит оценку. Тем не менее, может быть место для чувств, которые все мы находим ценными. Конечность жизни помогает нам увидеть эту ценность.

Когда речь идет о жизни как о прямой проекции, жизнь самоуважения не кажется необоснованной, но то, что мы ценим в данный момент, может показаться не столь важным, если рассматривать его в контексте конечной жизни. Когда вы вынуждены смотреть в зеркало заднего вида, жизнь самопоблажения уже была достигнута. Что тогда остается ценным, чтобы дать ощущение жизни полностью живым? Каковы чувства, которые терпят ?

Как я вижу, эти чувства - это воспоминания, которые мы дорожим, которые терпят испытание временем: радость по моменту делится с теми, кого мы любим; возможно, гордятся признанными достижениями. Трудно поставить слова на такие ментальные состояния, но они содержат нуминоз. Говорят, что философия берет верх, где заканчивается религия, но в этом случае поэзия может взять верх, где заканчивается аналитическая философия. Концептуальная точность, возможно, должна уступить место языку, более подходящему для настроений.

То, что порождает устойчивые чувства, может варьироваться у нас, но мои новые близорукие очки подсказывают мне, что они будут происходить из событий, которые коснулись жизни других людей. Когда такие чувства разделяются, они живут в тех, кто остается. Итак, гуманистический поиск бессмертия не является телесным. Скорее, это принимает много форм, которые касаются жизней, таких как дружеские отношения, которые мы поддерживаем, детей, которых мы рожаем, начинающих предприятий и книг, которые мы пишем; по сути, следы, которые мы оставляем позади.

Жизнь, полностью жившая, в значительной степени является жизнью, пережитой другими. Пока мы живы, другие предоставляют нам смысл, являясь объектами нашей привязанности. Когда мы мертвы, мы предоставляем смысл другим, продолжая быть их объектами. Осознание смерти подчеркивает такие прочные чувства и показывает нам, что мы ценим глубоко. Иными словами, вера в загробную жизнь, которая сводится к отрицанию смерти, может помешать такой проницательности.

В 1842 году, более чем за столетие до начала информационной эпохи, в яркой вспышке проникновенной проницательности, Ада Лавлейс заглянула в будущее. Она увидела, что с подходящими модификациями предложенный аналитическим движком Чарльза Бэббиджа был бы способен гораздо больше, чем предполагаемая цель простого математического расчета. Лавлейс понял, что такое устройство может быть настроено на выполнение любой логически последовательной последовательности инструкций, и в этом она стала первым компьютерным программистом в мире: вместе с Бэббиджем она изобрела то, что мы теперь называем программным обеспечением. Когда у нее была чудесная проницательность, она была в двадцать седьмом году своей короткой жизни, и ей осталось жить менее десяти лет. Романтика и реальность

Августа Ада Байрон, ставшая первой графиней Лавлейса и обычно известная как Ада Лавлейс, родилась 10 декабря 1815 года в Пикадилли, Лондон. Она была единственным законным ребенком романтического поэта лордом Джорджем Байроном, будучи дочерью его короткого брака с Энн Изабеллой (Аннабелла) Миллибанке, 11-й баронессой Вентворт. Аннабелла и Джордж отделились через месяц после рождения Ады, а четыре месяца спустя Байрон покинул Англию и больше не вернулся. Он умер от лихорадки в 1824 году в Миссолонги, помогая грекам в их борьбе за независимость от Османской империи, а Ада стала дочерью легенды. Она никогда не встречала своего отца и была воспитана ее матерью, теперь леди Байрон, которая получила единственную опеку, когда Ада объявила Уорд в апреле 1817 года.

Леди Байрон сама была заинтересована в математике, и ее муж-поэт был назван «Принцессой параллелограммов». Она была сильным и властным родителем и была преисполнена решимости воспитывать Аду как отличающуюся от своего отца, поскольку она могла ее сделать. Хотя она много времени проводила для организации преемственности воспитателей для воспитания ее дочери, в аристократическом стиле дня, она мало времени провела с ребенком. Это вызвало отсутствие отца - который был в высшей степени безразличен к своим родительским обязанностям - писать, чтобы жаловаться на это пренебрежение. К счастью, ребенок оказался более чем способным справиться, развивая страсть к математике и вскоре опередив своих наставников на всех фронтах.

Хотя Аннабелла в какой-то мере пренебрегала своим ребенком, она компенсировала в других и обеспечивала, чтобы Ада «вышла» в богатую милю раннего викторианского высшего общества, в которую входили встречи с большинством ведущих интеллектуалов того времени. Это привело к тому, что Аду обучали Августа де Моргана, ведущего математика того времени. Де Морган вскоре подтвердил выдающиеся математические способности Ады и, что важно, передал свое восхищение его научным друзьям. В результате задолго до того, как женщины получили право на учебу на получение степени, Ада пришла к более чем своей собственной работе с ведущими современными учеными. Она стала сильной и уверенной молодой женщиной, ожесточенной борьбой воли с ее властной матерью.

8 июля 1835 года Ада вышла замуж за Уильяма Кинга, 8-го Короля Барона - недоброжелательного мужчину, который не оказался подходящим для его грозной жены. У них было два сына и одна дочь: Байрон Кинг-Ноэль, Ральф Кинг-Миллибанке и Энн Блант. Ада вышла замуж за большие богатства, приобретя большое поместье в Оккем-парке, Суррей, летнее отступление в Сомерсете, поместье рядом с Лох-Торридон в Шотландии и большой дом в Лондоне. Когда в 1838 году король был графом, Ада стала графиней Лавлейса. В результате всего этого Ада Лавлейс появилась благодаря средствам, знаниям и способности преследовать свои собственные интересы с небольшим ограничением от финансовых проблем или обычных обязательств.

Искры гения

В 1833 году, через своего общего друга Мэри Сомервилл, ее познакомили с Чарльзом Бэббиджем. Вскоре после этого она посетила свою мастерскую, чтобы увидеть свой первый механический компьютер, «Разностный движок», и ее жизнь резко изменилась.

Чарльз Бэббидж (1791-1871), математик, философ и изобретатель, стал пожизненным другом Ады. Он был профессором математики в Кембридже (он также был занят Исааком Ньютоном и Стивеном Хокингом), и он помог найти как Астрономическое общество (1820), так и Статистическое общество (1834). Хотя человек с широкими интересами, он, кажется, мало чувствовал к поэзии. После прочтения «Зрения греха» Теннисона , в который входят строки: «Каждый момент умирает человек / Каждый момент рождается», - писал он поэту, убеждая его на том основании, что население растет, вместо «одного», «один и один шестнадцатый». Поскольку Ада так плохо относилась к ее отцу, возможно, она не обсуждала поэзию с Бэббиджем.

Бэббидж описал, как он пришел к мысли о механическом калькуляторе: «Я сидел в комнатах Аналитического общества в Кембридже, открыв перед собой книгу логарифмов. Другой член, входя в комнату и увидев меня в спящем состоянии, позвал «Ну, Бэббидж, о чем ты мечтаешь?» на что я ответил: «Я думаю, что эти таблицы могут быть рассчитаны машинами». (Таблицы логарифмов и т. д. в то время производились «человеческими калькуляторами» и, как известно, были полны ошибок.) Хотя он ожидался в идея автоматической вычислительной машины как Паскалем, так и Лейбницем, предложения Бэббиджа представляли собой огромный шаг вперед и в конечном итоге стали отображать все основы современного компьютера. Сам Бэббидж видел свои машины исключительно с точки зрения математических расчетов.

Ни один из расчетных устройств Бэббиджа не был завершен за всю его жизнь (хотя с тех пор были созданы рабочие версии), но его усилия по их созданию вызвали всеобщий интерес. После семинара, который Бэббидж дал в Туринском университете в 1842 году, описывая свое второе и более продвинутое предложение для вычислительной машины, его аналитический двигатель, итальянский математик Луис Менебреа, написал идеи в мемуарах на французском языке. Бэббидж попросил своего друга Лавлейса перевести его. Она делала это в концентрированном периоде девяти месяцев лихорадочной работы и, что особенно важно, добавила к ее переводу полный набор заметок, намного дольше, чем сама мемуары. Именно эти заметки сделали ее знаменитой. В них, описывая революционные последствия идей Бэббиджа, Lovelace выписал первую компьютерную программу - суммировать серию Фибоначчи - и она с большим сенсацией предложила, чтобы такое устройство могло сочинять музыку, если бы можно было разработать подходящий набор правил. Поэтому она ожидала развитиякак современные вычисления, так иискусственный интеллект более ста лет.

Трудно преувеличивать или правильно оценивать ее присутствие. Леонардо да Винчи предвидел развитие летательных аппаратов на несколько столетий, но у него было преимущество, когда видели птиц. То, что ставит предвидение Ады Лавлейс в совершенно высшем классе, состоит в том, что она поняла, как создавать физические экземпляры полностью абстрактных понятий . На любом компьютере это программное обеспечение дает аппаратные средства для выполнения своих чудес, а в 1842 году это была совершенно новая и очень странная идея. (Действительно, для многих это все еще есть.) Однако, подозревается, что если бы Лавлейсу удалось показать планшет или смартфон, она бы сразу поняла природу магии, которая заставляет их работать, тогда как разумно предположить что у Леонардо была бы большая проблема.

Подведение итогов

Ада Лавлейс преодолела препятствия, которые она нашла на своем пути, как женщина, используя свои аристократические связи, приобретенное богатство и послушный муж, чтобы создать трамплин, который продвинул ее в компанию научной элиты Британии. Она презирала социальные соглашения общества, которые поднимали лицемерие до высокого искусства. Неизбежно известный как часть легенды Байрон, она увеличила эту известность, приняв серию недобросовестных дел и вызвав скандал. Это безрассудство распространялось на страсть к азартным играм на скачках, заставляя ее закладывать некоторые из ее драгоценностей и оставляя долги в 2000 фунтов стерлингов при ее смерти. На протяжении всей своей короткой жизни Лавлейс страдал от ряда болезней, отважно проигнорированных. К сожалению, она в конце концов поддалась раку матки. Хотя он страдает от боли, она оставалась психически бдительной и продолжала обсуждать свои идеи с Бэббиджем и другими научными друзьями и поклонниками до своей смерти. Ада Лавлейс умерла 27 ноября 1852 года в Мэрилебоне, Лондон. По ее просьбе она была похоронена рядом с могилой своего отца в церкви Святой Марии Магдалины, Хакналл, Ноттингем.

Постоянное наследие Ады Лавлейс заключается в том, что, несмотря на все препятствия на ее пути, она продемонстрировала, что не может быть сомнения в том, что женщины могут достичь самых высоких уровней научного понимания и достижения. Когда Бэббидж показал ей свой первый механический компьютер, он был неполным, взвесил тонну и еще не работал, но Лавлейс понял свое истинное значение. Это внезапное понимание огромных возможностей, открываемых программируемыми компьютерами, никогда не может быть сравнено с провидением. Когда-нибудь, надеюсь, скоро - с все возрастающими возможностями, открывающимися для начинающих женщин-ученых и философов, еще один такой метеорит с большим прозрением вспыхнет по небу.