Файл: Виды договоров (смешанные и «зеркальные» гражданско-правовые договоры).pdf

Механизм приобретения третьим лицом выговоренного в его пользу права является спорным.

1. Руководствуясь принципом «alteri nemo stipulari potest» («никто не может принимать на себя обязанность в пользу не участвующего в договоре лица»), классическое римское право в качестве общего правила, знавшего лишь отдельные исключения, не признавало договоры в пользу третьих лиц [1, с. 248–257].

Поэтому реципировавшая римские традиции европейская юриспруденция, столкнувшись с необходимостью теоретически обосновать фактически используемую в гражданском обороте конструкцию договора в пользу третьего лица, первоначально вынуждена была подводить его под какую-либо из сделок, допускаемых римским правом.

Так, по мнению O. Bähr’а, «…право на выговоренное в пользу третьего лица исполнение есть право, приобретенное не третьим лицом, а самим промиссаром»; заключая так называемый договор в пользу третьего лица, промиссар наделяет его уполномочием (Ermächtigung) на реализацию притязания против промиттента  [24].

Эта конструкция, искажающая смысл и назначение договора в пользу третьего лица, не нашла поддержки в литературе и подверглась справедливой критике.

Другого взгляда придерживался Zaun, который, выступая против «излюбленного прежде» отделения договоров в пользу третьих лиц от представительства, предлагал рассматривать обе эти конструкции единообразно с общей точки зрения «представительства чужих интересов» (die Vertretung fremder Interessen) [27].

По его мнению, действие pactum in favorem tertii состоит в том, что вследствие фактически выраженной в сделке воли промиссара (представителя) на третье лицо (представляемого) переходит приобретенное представителем исковое право [27].

Против изложенной конструкции Zaun’а говорит то обстоятельство, что при заключении договора, требование из которого уступается третьему лицу, стороны имеют намерение обосновать это требование именно для лица, принимающего обещание должника, а не для третьего лица, тогда как при заключении договора в пользу третьего лица воля контрагентов направлена на то, чтобы лицом, управомоченным требовать исполнения обязательства в свою пользу, становился не промиссар, а дестинатор [27].

Кроме того, приобретая требование промиссара посредством уступки, третье лицо замещало бы промиссара в данном требовании и в этом смысле переставало быть третьим лицом.

По моему мнению, третье лицо приобретает выговоренное в его пользу право не опосредованно, не через промиссара, который затем уступает его дестинатору или наделяет последнего уполномочием на его осуществление; напротив, право третьего лица основывается непосредственно на заключенном в его пользу договоре и возникает в его лице прямо без посредства личности промиссара.

Этот взгляд является господствующим как в европейской, так и в отечественной литературе.

Так, K. Larenz пишет: «…Право третьего лица основывается исключительно на договоре, заключенном между обещающим и получателем обещания» [31, с. 221].

Посредством договора в пользу третьего лица, утверждают W. Fikentscher и A. Heinemann, «третье лицо непосредственно приобретает право против должника» [32, с. 153].

В. А. Рясенцев полагает, что «этот договор непосредственно создает право требования для третьего лица» [20, с. 205].

«…Право третьего лица, – считает И. Б. Новицкий, – возникает непосредственно из самого договора» [19, с. 166].

По замечанию Е. А. Флейшиц, «…в силу договора в пользу третьего лица право этого последнего возникает непосредственно из договора, заключенного между двумя другими лицами» [22, с. 251].

Н. С. Ковалевская указывает, что «…право третьего лица непосредственно возникает из договора» [14, с. 21].

Непосредственность приобретения третьим лицом права из заключенного в его пользу договора указывает на неудачность формулировки п. 3 ст. 430 ГК РФ: «…Должник в договоре вправе выдвигать против требования третьего лица возражения, которые он мог бы выдвинуть против кредитора». Будучи приобретенным оригинарно, а не в результате правопреемства от промиссара, право третьего лица тем не менее основывается на договоре, заключенном между промиссаром и промиттентом.

Поэтому промиттенту причитаются против требования третьего лица не все возражения, которые он мог быть противопоставить требованию промиссара, а только те из них, которые вытекают из договора, заключенного промиссаром и промиттентом в пользу третьего лица (например, о недействительности договора [22, с. 380] или его неисполнении промиссаром [15, с. 282]).

Возражения, имеющиеся у должника против промиссара, но выте- кающие из других отношений между ними (например, из иного заключенного между ними договора), не могут противопоставляться требованию третьего лица.

С учетом сказанного предписание п. 3 ст. 430 ГК РФ необходимо толковать ограничительно [1].

Оригинарный и непосредственный характер приобретения третьим лицом выговоренного в его пользу права не предрешает вопрос о моменте возникновения этого права.

В литературе существует мнение, представители которого указывают, что «…третье лицо лишь тогда приобретает самостоятельное право и иск из договора, когда оно присоединилось к нему» [16, с. 76] или что «…третье лицо приобретает иск из заключенного в его пользу договора после успешной его акцептации» [17, с. 46].

В русскоязычной литературе сторонниками этого мнения выступают Г. Ф. Шершеневич [24, с. 90], М. И. Брагинский [6, с. 364] и Е. А.Суханов [22, с. 57]. Согласиться с представленной точкой зрения не представляется возможным. K. Gareis точно отметил, что «акцептация со стороны третьего лица является излишней, так как она могла бы иметь целью только связывание воли промиттента, но она уже связана акцептацией промиссара» [37, с. 226].

Что касается современных отечественных приверженцев рассматриваемой теории, то их позиция, помимо прочего, не согласуется с предписаниями ст. 430 ГК РФ:

во-первых, формулировка п. 1 ст. 430 ГК РФ не требует для приобретения третьим лицом права из заключенного в его пользу договора какого-либо содействия с его стороны[1];

во-вторых, если бы третье лицо не приобретало выговоренное в его пользу право без какого бы то ни было своего содействия, то предписание п. 4 ст. 430 ГК РФ, предоставляющее дестинатору право односторонним волеизъявлением отказаться от возникшего из договора требования, оказалось бы бессмысленным[1].

Сказанное позволяет утверждать, что третье лицо приобретает выговоренное в его пользу право непосредственно из договора между промиттентом и промиссаром, без какого бы то ни было содействия со своей стороны.

Данное обстоятельство заставляет усомниться в точности предписания п. 1 ст. 21 ГК РФ[1], которое определяет гражданскую дееспособность как способность гражданина своими действиями приобретать и осуществлять гражданские права, создавать для себя гражданские обязанности и исполнять их.

Трактовка гражданской дееспособности через призму способности к приобретению гражданских прав и обязанностей является традиционной для отечественной цивилистики.

Между тем действие договора в пользу третьего лица не исчерпывается созданием обязанности промиттента к совершению предоставления дестинатору и приобретением промиссаром права требовать ее исполнения в пользу дестинатора.

Этот договор, будучи актом реализации дееспособности промиттента и промиссара, обосновывает направленное против промиттента требование дестинатора о совершении предоставления в пользу последнего.

Таким образом, способность промиттента и промиссара к заключению договора в пользу третьего лица есть не только способность к приобретению права и созданию обязанности для себя, но и способность к обоснованию права для третьего лица.

Поэтому входящую в состав гражданской дееспособности сделкоспособность точнее определять как «…способность действовать с юридическим эффектом, проявлять свою волю в целях достижения юридических последствий волеизъявления» [27, с. 47] или как «…способность самостоятельно совершать действия, направленные на установление, изменение и прекращение прав и обязанностей, а не только на их приобретение» [28, с. 120].

2.3 Смешанные и «зеркальные» гражданско-правовые договоры

Рассматривая вопрос о соотношении смешанных и зеркальных (меноподобных) договоров, можно сделать вывод о том, что зеркальные договоры нельзя признать смешанными.

Смешанный договор как способ проявления принципа свободы договора позволяет приблизить договорные формы к конкретным обстоятельствам и потребностям контрагентов, не ослабляя при этом эффективности гражданско-правового регулирования.

В силу чего на сегодняшний день данные договоры достаточно часто заключаются в правоприменительной практике.

Полагаем, что для правильного понимания категории «смешанный договор» необходимо отграничивать его от смежных понятий.

В частности хотелось бы подробнее остановиться на вопросе о соотношении смешанных договоров с так называемыми «зеркальными» договорами.

Речь идет о возмездных договорах с тождественным («зеркальным») встречным предоставлением.

Например, когда в качестве оплаты по договору возмездного оказания информационных услуг предусмотрено встречное предоставление услуг связи.

В научной литературе такие договоры еще называют меноподобными или бартерными (далее по тексту будем использовать термин «зеркальные» в силу того, что он наиболее наглядно отражает суть рассматриваемых договоров).

На данные договоры, в частности, обращает внимание Е.А. Батлер. Он констатирует, что гражданское законодательство прямо не предусматривает возможности оплаты выполненных работ или оказанных услуг работами или услугами (в отличие от аренды, которая в соответствии со ст. 614 ГК РФ может быть оплачена в том числе путем «предоставления арендатором определенных услуг») [7].

Квалифицировать такой договор встречного подряда или встречного оказания услуг как мену нельзя, так как в соответствии со ст. 567 ГК РФ по договору мены каждая из сторон может передать в собственность другой стороны один товар в обмен на другой [1, с. 80–81].

То есть только товары могут передаваться в собственность по договору мены.

Такое положение вещей, по мнению автора, свидетельствует о непоименованности данных договоров [1, с. 97].

В то же время, по справедливому мнению большинства авторов, оснований для квалификации рассматриваемых договорных конструкций как непоименованных договоров не имеется, поскольку сочетаемые в них элементы предусмотрены и урегулированы действующим законодательством.

Признание такого договора непоименованным вывело бы его из-под прямого регулирования норм, предусмотренных в законодательстве для его элементов.

Если бы такой договор квалифицировался как непоименованный, пришлось бы констатировать правовую неурегулированность такого договора специальными нормами, в то время как такие нормы в законе существуют.

Так как мена – это единственный «зеркальный» договор, прямо предусмотренный в ГК РФ (ст. 567 ГК РФ) [1].

Договоры встречного подряда и встречного оказания услуг прямо не предусмотрены законом, а также не соответствуют признакам легального определения смешанного договора (п. 3 ст. 421 ГК РФ) [1].

Очевидно, что смешанные договоры сформулированы законодателем в целях определения особенностей правового регулирования большой группы договорных конструкций, специфика которых заключается в их структуре, сочетающей элементы именно разных договорных типов (видов).

Сочетание элементов одного договорного типа (вида) как на одной стороне, так и в случае встречного предоставления не создает смешанности договора.

И как следствие не возникает сомнений в применимом правовом регулировании: в случае смешения договоров на одной стороне происходит лишь некоторое усложнение предмета договора, дополнение его правами и обязанностями, присущими второму, третьему и так далее элементам.

В случае встречной направленности (работа на работу) договор приобретает обменный характер, к такому договору должны применяться правила о договоре, элементы которого в нем пересекаются, но не ко всему договору в целом, а к его элементам по отдельности. [4, с. 23]

По мнению А.И. Савельева, такие зеркальные договоры стоит признать договорами особого обменного типа [22, с. 56]

В подтверждение своих выводов, он указывает, что некоторые такие договоры сейчас поименованы в законе.

Например, в ГК РФ имеются специальные нормы о договоре мены, а ст. 614 ГК РФ признает договором аренды и такой договор, арендная плата по которому представляет собой встречное предоставление имущества в аренду.

Многие же другие подобные договоры оказываются «неприкаянными». Далее автор поясняет, что было бы правильным признать такие договоры особой категорией договоров обменного типа (договорами с зеркальными встречными предоставлениями) и применять к ним нормы о смешанном договоре по аналогии [22, с. 24–25]

Считаем, что не стоит придавать одинаковую значимость содержанию гл. 31 «Мена» и упоминанию в п. 2 ст. 614 ГК РФ о возможности установления арендной платы в виде встречного предоставления имущества во временное пользование.