ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7480
Скачиваний: 2
По аналогии с прикладной социальной наукой, или, вернее, как органическая составная часть ее, выступает и прикладное правоведение, область политики или искусства. Чистая наука уголовного права дает нам знание тех законов развития, которые лежат в основании эволюции права. Вместе с тем, знание законов отношений даст нам возможность предвидения того, к каким эффектам, при наличности известных условий, приведет то или другое состояние, та или другая формулировка уголовно-правовой нормы. Эти-то выводы о modus operandi уголовно-правовых норм в процессе эволюции права получают огромное значение в тех случаях, когда возникает вопрос о том, какими средствами можно удовлетворить самым действительным образом известному ряду потребностей, как вызвать тот или другой желательный эффект, - при помощи создания каких институтов достигнуть той или другой полезной цели. Но раз это так, то вместе с тем становится ясным, что данные чистой науки уголовного права и те выводы, к которым они приводят, утилизируются непосредственно прикладной наукой уголовного права, что достигнутое в области первой дисциплины "savoir" дает возможность "prevoir", а вместе с тем позволяет выступать с необходимой уверенностью в области разрешения тех практических задач, которые ставятся на очередь в той или другой области правоведения общественной жизнью.
Если выводы чистой науки уголовного права дают нам тот необходимый материал, который может иметь значение при выработке конструкций de lege ferenda, то легко видеть, что между тем как в чистой науке приходится оперировать главным образом при помощи комплекса данных положительного права и доктрины, в области прикладной науки уголовного права приходится сталкиваться только с выводами из этого материала, а, следовательно, с положениями, носящими теоретический характер. И на самом деле, в области прикладной науки уголовного права приходится иметь дело часто с выбором той или другой конструкции или, в крайнем случае, с самым процессом ее построения. Самый материал, таким образом, с которым приходится оперировать в прикладной науке уголовного права, принадлежит, главным образом, к области доктрины, а не права положительного. Когда трактуется о том, какая конструкция представляется наиболее целесообразной при данных наличных условиях, то речь, по-видимому, идет не о праве действующем, но о таких институтах, которые еще ждут только того, чтобы быть утилизированными законодателем. Если доктрина не может быть игнорирована в изучении законов эволюции уголовно-правового законодательства, то еще менее это допустимо, по-видимому, в области прикладной науки уголовного права.
Но ошибочно, однако, было бы думать, что доктрина, образующая собой центральный пункт в сфере политики уголовного права, в сфере прикладной науки, является исключительным и единственным объектом этой дисциплины. Несомненно, что и данные положительного права, исторически - существовавшего или фактически действующего, могут иметь для прикладной науки огромную важность. Не все народы стоят на одинаковой ступени развития и юридический строй их находится в зависимости от целого ряда разнообразных условий: культурных, исторических, географических и проч. Вместе с тем в каждый данный момент могут быть найдены такие государства, которые побывали уже как раз в таких условиях, в каких именно находится то государство, которому предстоит ответить на вопрос о том, в какой форме лучше всего может быть удовлетворена та или другая или целый ряд потребностей. Хотя в жизни ничто, говорят, не повторяется и поток ее представляет собой в некотором отношении только ряд аналогичных форм, не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что некоторым пародам удается обладать уже тем, что для других является только объектом горячих желаний. Некоторым народам удалось далеко уйти вперед от других на пути своего исторического призвания. Путем приспособления и часто горького опыта, народы эти успели выработать у себя такие формы и институты, которые наилучшим образом учитывают существующие потребности, -такие институты, которые для народов, у которых только впервые возникают те или другие потребности, у народов, которые только приближаются к тем ступеням, на которых возникают эти потребности, не достигли даже сколько-нибудь отчетливой формулировки. При таких обстоятельствах, постановления положительного законодательства народов, побывавших уже прежде в сходных условиях, ничем, в сущности, не отличаются от той доктрины, которая создается в качестве идеального построения для удовлетворения известным государственным потребностям и является предвосхищением, - антипатией законодательства. Да и вообще, кажется нам, было бы ни на чем не основанным капризом, если бы прикладная наука игнорировала известные способы регулирования каких-либо отношений, - способы вполне целесообразные для данных условий момента и проверенные опытом, - только по тому соображению, что то или другое нововведение, та или другая теоретическая конструкция уже применена где-либо на практике, уже возведена на степень положительного законодательства в каком-нибудь уголке мира.
С отрицанием того факта, что материал положительного законодательства - может играть более или менее видную роль в прикладной науке права, мы встречаемся у проф. Колоколова. Указав, что прикладная наука имеет своей задачей построение идеальной уголовно-правовой системы, которая могла бы служить руководством для судей и законодателей, "мы не можем, замечает почтенный профессор, относиться сочувственно к той постановке дела, с какою мы встречаемся у современных криминалистов. В самом деле: какая роль отводится в литературе тем исследованиям, которые устанавливают идеальные начала уголовного права и имеют поэтому характер науки прикладной? Такие исследования составляют, в глазах криминалистов, необходимый базис для работ догматических: с помощью их ученые пытаются осветить и свести в гармоническую систему действующие юридические начала. Ясно, что, с установленной нами точки зрения, господствующая школа неправильно смешивает науку прикладную с исследованиями права положительного. И такое смешение отражается, на наш взгляд, самым неблагоприятным образом, как на догме, так и на построении идеальной уголовно-правовой системы..."*(9). В дальнейшем изложении проф. Колоколов старается вообще дать, как он выражается, опыт по прикладной науке уголовного строго отделенной от догмы, и выделить, таким образом, безусловно, область руководящих юридических начал от области положительного законодательства. После изложенных нами выше соображений, мы, с нашей точки зрения, не можем согласиться с таким разграничением чистой и прикладной наук уголовного права, в основание которого полагался бы признак предмета исследования, как это мы встречаем в конструкции проф. Колоколова. Нам представляется необходимым выдвинуть на первый план, в качестве момента различия, не объект, но цель, с которой исследование производится. В первом случае, в той комбинации, когда речь идет об открытии законов юридического развития, мы будем иметь дело с юридическими особенностями быта данного народа, с особенностями его нравов, с кругом идей, доступных людям известной среды и проч. Мы будем иметь дело, другими словами, с изучением на первом плане данных положительного законодательства и его фона. Это изучение будет при этом иметь своей целью открытие законов существующего. В той комбинации, наоборот, где мы стараемся ответить на вопрос о том, в форму каких институтов следует облачить то или другое удовлетворение потребностей, в тех случаях, где идет речь о вопросах de lege ferenda, мы утилизируем выводы чистой науки, выражаем наши заключения в форме известных теорий. Утилизируя, однако, данные доктрины, мы не можем вместе с тем игнорировать данных положительного права, в тех комбинациях, когда они дают собой ответ на вопрос о том, как быть в том или другом случае. Только момент цели остается, таким образом, последовательно проведенным и отличающим, в качестве постоянного признака, чистую науку уголовного права от науки прикладной, отличающим науку в собственном смысле от искусства. Утверждая, что положительное право и доктрина должны выступать в качестве объекта исследования в области и чистой, и прикладной науки, мы прибавим еще следующее. Внесение розни в такие две, тесно друг с другом связанные категории, как право положительное и доктрина, было бы чем-то искусственным уже потому, что только взаимное пополнение их друг другом дает законченную картину юридической жизни народа.
То, что нами было сказано до сих пор, только отчасти еще определило тот предмет, а главное те приемы его изучения, которые предполагаются содержанием чистой и прикладной науки уголовного права. Более полное освещение этой проблемы, возможно, кажется нам, только при помощи выяснения тех особенностей, которые представляет собой та наука, частью, одной стороной которой является Правоведение. Этой наукой, обнимающей собой и юриспруденцию, в широком смысле этого слова, является, как мы видели выше, социология. Но каковы те особенности этой последней, которые предопределяют собой метод изучения права и в частности-права уголовного?
Еще О.Конт в своей классификации наук, разграничив науки чистые или теоретические от искусств или наук практических, принимал, что, в свою очередь, в сфере наук теоретических следует различать дисциплины абстрактные и конкретные или науки основные и вторичные. Разница между обоими этими классами наук, по определению О.Конта, сводится к тому, что науки абстрактные или общие "имеют предметом открытие законов, управляющих различными классами явлений, рассматривая все мыслимые случаи"; науки же "конкретные, частные, называемые также иногда науками естественными в собственном смысле, состоят в приложении этих законов к действительной истории существующих вещей"*(10). Несколько туманный характер формулировки О.Конта значительно выигрывает в ясности, когда это различие наук общих и частных иллюстрируется на примерах. Предметами отдельных наук могут быть те же объекты, которые составляют собой как бы вид в области предмета другой науки. Общая физиология и зоология, а равно, ботаника, могут служить примером такого взаимоотношения предметов наук. Главнейшей практической консенквенцией, вытекающей из взаимоотношения наук общих и частных, является то, что для некоторых наук общих материал доставляется отчасти изучением тех частных явлений, которые составляют данные наукой частных. Общая физиология, как наука, немыслима без заимствования, без опоры на зоологию и ботанику; химия, как наука общая, в качестве дисциплины, рассматривающей всевозможные комбинации сочетания молекул при всех мыслимых комбинациях, будет дисциплиной общей по отношению, например, к минералогии и проч. Социология, как наука об обществе, является такой сложной и такой общей, абстрактной в смысле Конта дисциплиной, которая нуждается для формулирования тех законов, исследование которых является ее ближайшей целью, а также для дедуктивной проверки этих законов, в помощи целого ряда других, более частных дисциплин. В ряду этих частных дисциплин, дающих возможность социологу проверять правильность выводов социологии, или, вернее, целого ряда социологических дисциплин, входящих в ее состав, путем дедуктивным, О.Конт первое место отводит физиологии. Физиология и физика социальная являлись у О.Конта двумя великими отделами физике органической, причем физика социальная основана на физиологии. В этой части учения О.Конта заключается одна из наиболее ярко выраженных ошибок его классификации. Великий мыслитель совершенно исключает из своей классификации психологию, как опытную дисциплину, заслуживающую место наряду с физиологией, и всецело вытесняет ее из своей схемы. О.Конт исходит из того, что душевная жизнь и ее законы навсегда останутся тайной. Ни один позитивист не должен, думал Конт, вступать на этот путь исследования. Что такое душа, это недоступная тайна и тайной останется навсегда. Вместо психологии О.Конт выдвигал, как известно, особую теорию мозга, - физиологию мозга. В этой части физиологии он отводил более или менее видное место изучению по субъективному методу умственных явлений, - исследованию их генетического порядка и взаимоотношения. Результаты, достигнутые путем этих приемов, должны поверяться, по мысли О.Конта, при помощи изучения животной психологии. О.Конт допускал при этом, что его теория мозга, как составная часть физиологии, может вести к обнаружению тех свойств человека, которые объясняют его участие в социальном целом. Конт исходит при допущении этого из того, что эмоциональная сторона преобладает в человеке над умственной, что в основании эмоциональной стороны лежит два порядка элементарных стремлений, вытекающих, с одной стороны, из инстинкта самосохранения и, с другой, из покровительства жизни. Эта двойственность наклонностей, консолидирующихся в формах эгоизма и альтруизма, дает возможность развитию социальной жизни и обусловливает ближайшим образом ход ее эволюции. Оставаясь на почве своей теории мозга, О. Конт допускал строгую локализацию каждого из двух родов, свойственного человеку стремления, в определенных частях мозга и проч.*(11). Не говоря уже о том, что локализация мозговой деятельности в этом смысле представляет собой далеко недоказанное явление, настаивать на котором ни в каком случае не делает чести позитивисту, провозглашающему, как О.Конт, изучение феноменальной стороны явлений и феноменальную же проверку результатов наблюдений; значительнейшим промахом, со стороны О.Конта, является вообще и сведение всей области психологии, в тех ее формах, в которых она допустима с его точки зрения, к физиологии мозга.
Возражения О.Конту по вопросу о полной допустимости психологии, как науки, мы находим уже в известном трактате Джона Стюарта Милля о логике. Английский мыслитель этот сознается, что психология только тогда достигла бы идеального совершенства науки, если бы дала нам возможность предсказывать, как тот или другой индивид будет мыслить, чувствовать или действовать в течение жизни, с тою же достоверностью, с которой астрономия дает нам возможность предсказывать места и затмения небесных тел. Несмотря на то, однако, что при данном уровне наших знаний или даже вообще когда-нибудь ни о чем подобном не может быть и речи, хотя бы потому, что мы не можем учесть всей совокупности тех особых обстоятельств и вообще среду, в которой будут действовать индивиды, мы, тем не менее, полагает Милль, "если бы в отношении к какому-нибудь неделимому наши данные могли быть полны... уже теперь настолько знаем законы, определяющие душевные явления, чтобы быть в состоянии во многих случаях предсказать, с некоторою вероятностью, каково будет поведение или мнение в большей части предполагаемых комбинаций обстоятельств"*(12). Эта возможность предсказывать объясняется в известной степени тем, что, несмотря на целый ряд факторов, влияющих на то, что бы человеческая деятельность приняла известное направление, это последнее зависит от таких обстоятельств и качеств, которые общи всему человечеству или, по кранной мере, большим массам. Этим объясняется, почему в отношении душевных явлений возможно делать такие предсказания, которые почти всегда будут оправдываться. Но добытые этим путем обобщения могут, вдобавок, дедуктивно связываться с законами природы, из которых они вытекают. Мало того. Последовательность, замечает Милль, существующая между психическими явлениями, не может быть выводима из физиологических законов нашей организации, и познания этой последовательности нужно искать в прямом изучении феноменов душевной жизни. Но это одно уже доказывает, что может существовать наука о душе*(13). Вообще, отвергать пособие психологического анализа и строить теорию души на одних тех данных, какие даются физиологией, кажутся Миллю важной ошибкой в принципе и еще большей на практике. За полную допустимость и признание за психологией права на существование наряду с другими науками высказался, как известно, и Г.Спенсер, внесший в классификацию наук О.Конта вместе с другими переменами и ту, по которой психологии было отведено подобающее ей место. За допустимость психологии, как науки, вполне определенно высказывается и целый ряд других исследователей в числе которых назовем американского психолога У.Джемcа. Действительно, но может подлежать сомнению, кажется нам, что психология располагает совершенно самостоятельным объектом-психическими фактами и совершенно самостоятельной задачей, которая сводится отчасти к описанию, но, с другой стороны, к выяснению законов смены душевных состояний или, вообще, как выражаются часто психологи, к истолкованию состояний сознания, как таковых, к истолкованию тех состояний, которые знакомы каждому по личному опыту и проявляются в форме ощущений, желаний, эмоций, суждений и проч. Самый факт допустимости изучения причинной зависимости психических феноменов этого рода, в смысле выяснения тех условий, при которых они возникают, вряд ли может вызывать в наши дни какие-нибудь сомнения. Подобно тому, как всякие другие естественные дисциплины принимают на веру известные данные, как естественные науки верят в абсолютно независящее от познающего ума существование материи, и наука о душе, как наука естественная, констатирует существование состояний сознания и зависимость этих последних от телесных процессов. Связь душевных процессов с телесными не подлежит никакому сомнению и ниже будет выяснена нами по возможности более детально; пока же допустим, что связь эта действительно существует. Вместе с тем, придется допустить, что из связи этой, в той форме, в какой она должна быть признана, может быть почерпнут целый ряд сведений, которые могут быть утилизированы в качестве материала, вполне достаточного для формулировки законов, определяющих психическую жизнь человека и достоверных в том смысле, что они, по крайней мере, не противоречат всей совокупности фактов, доступных опыту и наблюдению*(14).
Итак, является, по-видимому, допустимым, что психология, как наука, имеет право на существование. Но что же из этого следует в приложении к тем вопросам, которые занимали нас выше и касались связи социологии, как науки общей, абстрактной с некоторыми науками конкретными, частными.
Вместо той непосредственной связи, которую усматривал О.Конт между социологией и физиологией, необходимо, кажется нам, подставить связь между первой дисциплиной, как наукой общей, и психологией, как наукой частной, на которой социология основана ближайшим образом. Указывая на эту тесную связь социальной науки, науки об обществе, науки о действиях коллективных масс человечества с наукой об индивидуальном человеке, Дж.Ст.Милль в своем бессмертном труде, в отделе, посвященном логике нравственных наук, замечает: "все явления общества суть явления человеческой природы, порождаемые действием внешних обстоятельств на массы людей; следовательно, если явления человеческого мышления, чувствования и действия подчинены неизменным законам, то и явления общества не могут не быть подчинены неизменным законам, вытекающим из предыдущих"*(15). Если неправильно положение Д.Ст.Милля о том, что законы явлений общества выступают, в сущности, ничем иным, как законами психической деятельности людей, соединенных в общества, если не верно, что законы деятельности общества являются только осложнением индивидуальных психологических законов, то ошибочность этого мнения должна была бы обнаружиться уже из того, что люди, соединенные вместе, остаются, однако, теми же существами и что действия и чувства людей в социальном состоянии управляются, следовательно, психологическими законами*(16).
По крайней мере, до сих пор, однако, надо сознаться, применение психологического метода в социологии не дало особенно богатых практическими результатами выводов и не дало, как нам кажется, между прочим, по следующим соображениям*(17).
Для социологии, как таковой, прежде всего, важна не психология индивидуальная, но индивидуальная психология, модифицированная в той мере, в какой это требуется особыми условиями, в которых выступает индивид в обществе. Другими словами, для социологии имеет значение, главным образом, осложненная индивидуальная психология, психология коллективная. Исследование законов взаимодействия между отдельными людьми представляет, однако, при современном уровне знаний, еще весьма юную дисциплину, не располагающую сколько-нибудь надежными выводами, и те уродливые формы, которые принимает коллективная психология у некоторых писателей по этим вопросам, свидетельствуют самым наглядным образом о ее беспомощности и, вообще, о том, что она еще не вступила в позитивную фазу своего развития*(18).
Наконец, не следует упускать из виду при объяснении медленности, с которой развивается социология в смысле положительной науки, того обстоятельства, что она предполагает для своего прочного обоснования массу наблюдений, добытых чисто индуктивным путем, массу материала, на который она могла бы опереться при конструировании законов общественных явлений и что добытые этим путем эмпирические законы только в виде проверки должны бы были быть сопоставлены с законами психологическими. На этот вид поверки указывает в своем трактате о логике Джон Стюарт Милль, когда замечает, что "самые ошибочные обобщения постоянно делаются из хода истории... Единственная проба или поправка есть постоянная поверка психологическими и этологическими законами..."*(19).