ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7488
Скачиваний: 2
Тот взгляд, по которому на меру уголовного вменения влияет самым непосредственным образом наличность той или другой формы виновности, начинает все более и более ограничиваться в свете новейших исследований в сфере уголовного права. Не подлежит никакому сомнению, что вместе с тем, как в науке уголовного права появились новые учения школы антропологической и социологической, а параллельно с этим и модифицировались некоторые доктрины школы классической, значительно стало суживаться значение для уголовного вменения моментов умысла и неосторожности, как двух основных форм виновности. В дальнейшем изложении нашем мы постараемся, однако, доказать, что роль умысла и неосторожности, как факторов уголовного вменения, несмотря на некоторые ограничения, не только не должна исчезнуть, но будет оставаться одним из коренных принципов криминалистики до тех пор, пока существует уголовное право, как институт, оперирующий при помощи наказания. Одной из целей нашей работы является, между прочим, доказать, что, несмотря на целый ряд учений, отрицающих совершенно значение этих моментов для уголовного вменения, признак предвидения правонарушения и отдельных оттенков этого предвидения, признак умысла и неосторожности всегда будет выступать как фактор, оказывающий могучее влияние на объем вменения. Мы увидим, вместе с тем, по мере хода нашего исследования, что одного этого признака еще далеко недостаточно для определения в точности меры вменения, и что он должен быть дополнен, а иногда и видоизменен под влиянием признаков других, из которых каждый, однако, не имеет особо решающего значения. Внимательный обзор тех новых критериев, которые выставляются в последнее время все настойчивее и настойчивее в качестве моментов, влияющих на уголовное вменение, убеждает нас в том, что ни за одним из них не может быть признано столь решающего для самого существа уголовного права значения, как за моментом предвидения или предвидимости правонарушения, в качестве элементов, определяющих собой, ceteris paribus, объем уголовного вменения.
Современная новейшая доктрина уголовного права, исходя из точки зрения опасности преступника для общежития и усматривая в степени опасности и трудности социального приспособления преступника главную цель наказания, облюбовала в качестве критерия, которым должно руководствоваться при определении меры ответственности, различение преступников привычных и случайных. Не отрицая важного значения этих категорий для выбора целесообразных мер в борьбе с преступностью, мы не можем, однако, придавать им решающего значения. Существуют, несомненно, неопасные рецидивисты и очень опасные преступники случайные. Стоит вспомнить только и измерить сравнительную опасность неуравновешенного случайного преступника, под давлением известных, неблагоприятно сложившихся обстоятельств, бросающегося с ножом и убивающего свою жертву и, с другой стороны, опасность, грозящую от преступника-рецидивиста, в тридцатый раз нарушающего общественную тишину или оскорбляющего словами полицейского. Для преступника случайного, раз он выбился из известной колеи, случаи неблагоприятного стечения обстоятельств могут только учащаться и кто поручится за то, что он не опасен в будущем. С другой стороны, рецидивист, о котором у нас была речь, со своим надорванным организмом и ослабленной предприимчивостью в каком-нибудь новом, неизведанном еще им направлении, останется неизменно до конца дней своих, как это и подтверждает бытовое изучение преступника, на той же ступени антагониста городовых или сокрушителя мебели или посуды в домах своих ближних, на той же стезе нарушителя тишины и спокойствия, на которую он вступил, несомненно, не минуя закона достаточного основания.
Большого значения нельзя придавать в деле уголовного вменения и тем мотивам*(21), которыми руководствовалось то или другое лицо при совершении преступления. Мотивы недостаточно характеризуют личность и возможны однородные мотивы у личностей, неодинаково опасных для общества, - у личностей, которые далеко несходно будут реагировать на ту или другую меру наказания. Значение мотивов было выдвинуто в новой литературе уголовного права в виду того очевидного факта, что категории умысла и неосторожности, сами по себе, являются не всегда вполне достаточными критериями для решения вопроса о том, какому наказанию должен подлежать преступник. Исходя из того, что наказание должно сделать правонарушителя социально-терпимым, утверждали следующее: для меры и рода наказания могут иметь значение те, оцененные со стороны их социального значения, представления, которыми руководился преступник. В соответствии с этим, принимали, что то обстоятельство, руководился ли нарушитель честными или бесчестными, нравственными или безнравственными мотивами, должно оказывать на размер и род наказания известное влияние, а сама классификация отдельных мотивов, по их социально-нравственному и частью юридическому значению, может иметь для уголовного вменения относительно большое значение. Но ошибочность всех этих попыток обнаруживается в значительной степени уже из правильного конструкирования понятия причинной связи. Мотив в упомянутом выше смысле и как представление конечной цели, которой руководствуется преступник, ни в коем случае не есть причина преступления. Такое представление является только одним условием этого последнего, а между тем единственно целесообразно воздействовать на причину, т.е. на совокупность всех условий, другими словами, на всю личность преступника. Легко может статься, что совершенно один и тот же мотив наблюдается у совершенно различных личностей и что данным мотивом личность очень мало характеризуется. Может, далее, случиться, что мотив, сам по себе, не является антисоциальным и совершенно безобиден, но только путь, на который вступило данное лицо для осуществления своей цели, выступает с противоправным характером. Если хотят придать мотиву действительное значение в деле уголовного вменения, то это может иметь место только на тот конец, когда мотив станут понимать в смысле всего психического существа преступника. Последнее же понятие равнозначаще идентифицированию понятия "мотив" со всей психофизической личностью преступника, т.е. с тем, что только с известной степенью точности может быть выражено словами "характер деятеля". Особое значение для вменения может иметь, следовательно, то обстоятельство, к какой разновидности принадлежит характер преступного агента.
Эти соображения приводят нас, в свою очередь, к несколько иному критерию для определения, соответствующего особенностям данного случая, наказания. Мы имеем в виду психическую классификацию личностей в собственном смысле. Мы встречались уже с категориями преступников привычных и случайных, - с группами, в основание различения которых положены известные психологические особенности. Говоря о психической классификации, мы имеем, однако, в данном случае в виду разграничение типов личностей не только со стороны вероятности проявления во вне их психических черт, в, той или другой, форме, но более глубокую классификацию по признаку психологических особенностей, исчерпывающим образом характеризующих индивида, как носителя определенного психического содержания. Большие надежды в этом смысле возлагали мы на точные исследования современной экспериментальной психологии. Но и эта последняя, по нашему крайнему разумению, не дает нам устойчивых отличительных признаков для различения определенных психологических типов. Экспериментальная психология дает в этой области ряды цифр, определяющих, время реакции. Вряд ли она когда-нибудь, хотя бы и в отдаленном будущем, будет в состоянии дать сколько-нибудь надежную классификацию характеров; адепты экспериментальной психологии не измеряют, в сущности, духовных явлений; они учитывают только время, в которое совершаются, те или другие, психические акты; но такие данные не свидетельствуют даже о сравнительной психической силе этих актов.
Но если надежной классификации личностей не может дать до сих пор экспериментальная психология, то небольшого успеха, с нашей точки зрения, можно ждать и от эмпирической классификации личностей со стороны судьи или органов тюремных, на что целый ряд ученых криминалистов и практиков возлагает большие надежды.
Против полной основательности такого критерия свидетельствуют в особенности следующие соображения. Если теоретику не удается выставить руководящих принципов, то еще в меньшей степени могут это сделать судьи или другие органы. Если правила и принципы вообще возможны, - а в это мы верим ввиду общего сходства условий, среди которых приходится развиваться известным группам преступников, - то очевидно, что установление принципов целесообразнее ожидать от теоретиков. Никто не спорит против того, что судье должно быть предоставлено обширное поле усмотрения, но следует избегать, чтобы признание этого принципа приводило к замене теории законодателя чисто эмпирической теорией судьи. Не следует забывать, что судья не имеет возможности хорошо изучить личности преступника за то относительно короткое время, которое он проводит с ним в соприкосновении; что же касается органов тюремных, то предоставление им большой власти в деле определения наказания свидетельствует в пользу того, что такой порядок опасен для государства и что критерии прилежания и хорошего поведения заключенных, которыми руководствуются тюремные органы, являются признаками весьма ненадежными. Мало того. И органы тюремные видят преступника в искусственной обстановке лишены возможности опять-таки с необходимой степенью вероятности судить о том, как действует на нарушителя наказание, воздействию которого он подвергается. Это обстоятельство позволяет относиться с сомнением к пользе и такого режима, при котором постановления органов тюремных проверялись бы органами судебными. Несмотря на все это, классификации эмпирической приходится, по-видимому, отдавать предпочтение перед всякими другими попытками классифицирования преступников уже потому, что жизнь обгоняет теорию, а равным образом потому, что единственно практическим путем может быть создана надежная теория. Но и критерий классифицирования личностей преступников, не говоря уже об его излишней общности, не в состоянии вытеснить критерия умысла и неосторожности по тому простому, но, тем не менее, решающему соображению, что критерии эти друг друга дополняют, но не исключают. Доказать это-одна из целей нашей работы. Перейдем, однако, к изложению существенных моментов того процесса, при помощи которого возникло понятие субъективной виновности, перейдем к изложению перипетий той эволюции, при помощи которой человечество дошло до необходимости признания всей важности для уголовного вменения признака предвидения правонарушения и оттенков этого предвидения.
2
Законодательства ранней формации уголовного права довольствуются, как свидетельствует история, принципом, не субъективного, но объективного вменения. Для наличности ответственности, с их точки зрения, вполне достаточно, чтобы лицо вызвало, обусловило результат*(22). Древние египтяне наказывали смертью лицо, убившее случайно священное животное. Случайное убийство, по взглядам римского права в сакральный период его истории, в такой же мере требует искупления перед божеством, как и убийство умышленное. Сравнительная история законодательства свидетельствует, что у некоторых народов даже убийство, совершенное в силу требований закона, как напр. казнь преступника, влекло за собой целый ряд религиозных церемоний, направленных к тому, чтобы смыть с лица казнившего то пятно, которое на него наложило причинение смерти*(23).
Реакция человека против причиняемого ему зла в форме отражения такого причинения, независимо от того, чем вызвано это последнее, вызвано ли оно существом разумным или даже только вещью неодушевленной, глубоко коренится в психической природе человека. Являясь в своей простейшей форме как бы отражением удара, реакция против всего того, что нарушает нашу неприкосновенность, приводит нас к действиям, направляющимся против причинения нам всякого страдания без того, чтобы справляться с истинной природой причины, вызвавшей наше страдание. На той стадии развития, когда лицо руководствуется такими примитивными соображениями, обиженный думает, вдобавок, только о самом себе, - о том благе, которое у него отнято и обсуждает нарушение только с точки зрения своего ущерба, но не с точки зрения лица, наносящего своим поведением ущерб. Такова психологическая подкладка того порядка объективного вменения, который наблюдается во всех законодательствах на первых шагах их развития. С течением времени, те средства, которые служат чуть ли не бессознательно и инстинктивно для охраны права, постепенно совершенствуются и на смену слепой реакции против правонарушения выступают меры более действительные, более рациональные, более практические. Они становятся вообще более приспособленными в том смысле, что лучшим и кратчайшим путем начинают вести к сохранению того, что по обстоятельствам возможно, а вместе с тем становятся приемами, которые, считаясь с настроением лица, учиняющего правонарушение, позволяют говорить о правосудии, а не о безотчетной реакции, о слепом ответе ударом на удар.
Столь необъяснимый, с точки зрения современного культурного человека, взгляд, по которому на правонарушающее последствие следует реагировать, не различая отношения правонарушителя к этому последствию, объясняется в значительной степени и тем, что главной формой реакции против правонарушения является в первобытные моменты истории человечества деятельность личная, - самостоятельная защита своих прав в форме отражения нападения, переходящая в большинстве случаев в месть*(24). Лицо, отражающее нападение и мстящее, придает реакции против нарушения, охраненных обычаем или законом, прав особый характер. Лицо мстящее не способно произвести хладнокровного расследования в своем деле. Оно бессильно, в сущности, констатировать, в виду обуревающих его чувств, виновно ли в нашем современном смысле лицо, причинившее ему обиду. Отыскивая своего обидчика и мстя ему, обиженный руководствуется только сознанием тоге, что материальное нарушение имело место. Мститель иногда является отдаленным родственником обиженного и знает о самих обстоятельствах, при которых имело место правонарушение, только по слуху. Самую месть дозволено при этом практиковать не только в открытом бою, после объяснений и проч., но и исподтишка*(25). При таких обстоятельствах, когда, с одной стороны, на мстителе лежит безусловная обязанность мстить нарушителю, а с другой, мститель лишен даже возможности исследовать дело с подлежащей полнотой, не может быть и речи о том, чтобы месть не следовала за каждым нарушением, независимо от того, при каких обстоятельствах правонарушение, или точнее обида, имели место. Мало того. В некоторых случаях обида смывается уже тем, что вообще отомщено кому-либо одному из всего рода обидчика. Поскольку акт мести лишен был значения факта юстиции в нашем смысле, видно уже, кроме того, из того, что месть, даже вполне законная, влекла за собой обязанность дальнейшей мести мстителю со стороны рода отмщаемого.
В пользу того, что первобытная юстиция довольствуется именно таким способом реакции, в основание которого, по самому существу его кладется элемент единственно материального нарушения, свидетельствует, ломимо самого способа реакции на правонарушения, целый ряд тех следов юридических особенностей первобытных обществ, которые сохранила нам древность и жизнь народов, стоящих на низкой ступени развития.
Существование порядка объективного вменения доказывается уже, напр., помимо приведенных нами выше соображений, тем, что огромное число древнейших законодательств знакомо с фактом наказания животных за причинение ими материального ущерба. Эти наказания были, притом, не только мерами, принимаемыми в порыве раздражения, или мерами, подсказываемыми мотивом целесообразности, но форменными наказаниями, определявшимися в порядке суда, с соблюдением всех гарантий законности, с большой торжественностью.
Достаточно сослаться на законодательство Зороастра, которое предписывало, чтобы собака злого нрава, которая нападала на людей и животных, была бы подвержена мучительной казни. Ей отрезали правое ухо, затем левое, обрубали хвост, лапы и, наконец, убивали*(26).
Еще более красноречиво свидетельствует в пользу существования порядка объективного вменения на известной стадии развития нрава факт наказания предметов неодушевленных. Как бы ни объясняли подобных явлении, - тем ли что вместе с разрушением этих вещей уничтожается и та таинственная сила, которая присуща этим вещам*(27) и ли вообще каким-нибудь другим способом, нельзя отрицать того факта, что в первобытных законодательствах этот вид ответственности существует*(28). В древней Греции, по свидетельству Демосфена и Полибия, в так наз. Epi prutanew существовал трибунал, ведомству которого подлежали дела об убийствах, осуществленных предметами неодушевленными, камнями, деревьями*(29). Одним из первых по времени дел, рассматривавшихся этим судом, было, между прочим, дело о топоре, при помощи которого один жрец умертвил быка*(30).
Кроме всего этого, мы встречаем указания и другого рода, свидетельствующие в пользу господства материального вменения в законодательствах народов, для суждения о юридическом быте которых мы имеем вполне достоверные сведения*(31). Указания на существование объективного вменения нетрудно найти в праве древнееврейском, древнегреческом, древнеримском, древнегерманском, древнерусском и целом ряде других законодательств. В нашу задачу не входит в настоящем месте исчерпать весь тот материал, который свидетельствует в пользу того, что в этих законодательствах, в известный момент их развития, вменение результата было единственным критерием уголовного вменения. Мы ограничимся только изложением самого существенного. С нашей точки зрения, этого вполне достаточно для того, чтобы выставить в ярком свете эту одну из самых устойчивых и типичных черт истории уголовного права, ту черту, которая не вызывает в наши дни сколько-нибудь значительного разногласия между историками права*(32).