ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7562
Скачиваний: 2
В заключение, мы должны, таким образом, принять, что во всех тех случаях, в которых идет речь о culpa lata в сфере уголовной, мы, в отношении наличности элемента сознания возможности наступления известных последствий, должны констатировать то же, что и в dolus'е.
Постараемся, наконец, доказать, что тот же момент dolus'aсознание возможности наступления известных фактических или юридических последствий мы можем иметь и в случаях lascivia, luxuria, cupiditas, petulantia, desidia. Мы коснемся, притом, этого вопроса, поскольку он не был достаточно освещен уже в нашем предшествовавшем изложении.
Приведенный нами в своем месте, список главнейших мест источников, трактующих и освещающих значение lascivia для дела уголовного вменения в римском уголовном праве, обнаруживает, что понятие это далеко не исключает собой наличности того элемента dolus'a, благодаря которому лицо, действующее умышленно, сознает возможность наступления фактических и юридических последствий предпринимаемого действия, но исключает, следовательно, одного из самых основных признаков уголовно-правового умысла римского права.
Остановимся несколько подробнее на вопросе о том, возможно ли, с точки зрения римского уголовного права, чтобы lascivia не исключала сознания того, что данное действие приведет к таким последствиям, которые убыточны для, того или другого, лица, или, вообще, противозаконны. Нам кажется, что на этот вопрос может быть дан утвердительный ответ, если опереться, в особенности, на однажды уже цитированное нами, место из Дигест*(1196), в котором идет речь, о том, ответствен ли, сидящий на чужой земле, колон или арендатор за уменьшение ценности, нанимаемого им, имущества. Решается этот вопрос в том смысле, что колон ответствен за всякий нормальный убыток и, кроме того, зато, если, проходившее по, занимаемому им, участку войско унесло что-нибудь из вещей, принадлежавших собственнику, из шалости-per lasciviam. В этом примере, хотя проходившие солдаты и не имели намерения повредить арендатору, тем не менее, легко видеть, что они действовали все-таки не без сознания того убытка, который колон может понести от их поступка, на тот, напр., конец, когда они, принадлежащую собственнику, вещь бросили в воду или безвозвратно обесценили. В том, что lascivia не исключает, по принципу, заведомости, убеждают с ясностью и слова указа императора Юстиниана*(1197), в котором он говорит об имущественном наказании тех неблагодарных детей, которые, опираясь на существующие постановления законов о наследовании и зная о том, что они не могут быть лишены наследства, станут omni licentfa et lascivia оскорблять своих родителей. Элемент сознательности обиды выступает здесь с такой ясностью, что dolus и lascivia в данном случае совершенно как бы идентифицируются. То обстоятельство, что дети поступают таким образом без серьезного желания обидеть, несущественно, так как мы уже в своем месте имели случай видеть, что обида, которую римляне представляли себе всегда умышленной, имелась на лицо, равно как и потребный для нее dolus, уже в том случае, когда лицо, наносящее ее, знало, что se iniuriam facere, что оно действует обидным образом*(1198).
В возможности действования cum dolo in lascivia убеждает и известный, приводившийся нами уже отчасти, пример*(1199), о котором рассказывается в Дигестах*(1200) и который, из сопоставления его с тем, что передано о нем в Collatio, известен под именем случая Эвариста*(1201), приурочиваемого к эпохе 117-138 гг. по Р. X. То, что сохранила нам по этому делу древность, сводится к следующему немногому. Следствие по обвинению Эвариста в убийстве Клавдия выяснило, что между ними, по-видимому, не было вражды. Не исключена, таким образом, возможность, что Эварист действовал умышленно. С другой стороны, в ответе Адриана на представление проконсула Таурина случай этот квалифицируется, как casus. Таковы обстоятельства данного дела, если не считать того, что на Эвариста была возложена обязанность вознаграждения отца пострадавшего, Лупа. Но всего этого слишком недостаточно для заключения о том, что в данном случае имели место умысел или неосторожность. Последнее предположение кажется нам произвольным в особенности в виду неподтверждения его другими указаниями, хотя бы и позднейшими, в смысле существования такой формы виновности в римском уголовном праве. Непредубежденный исследователь должен, вообще, отказаться от мысли дать какой-нибудь положительный ответ по вопросу о том, какой форме виновности соответствует вина Эвариста на основании данных, подлежащих исследованию. Единственное, что действительно несомненно, это то, что одним из мотивов, побудивших Эвариста действовать, была шалость-lascivia. Этим не исключается, однако, возможность и других, более серьезных, мотивов.
В том, что деяния, совершенные lascivia, могут сопровождаться полным сознанием, вытекающих, из предпринимаемого действия, фактических и юридических последствий, а, вместе с тем, возможны и при умышленной деятельности, свидетельствуется, между прочим, несколькими местами источников, в которых говорится о lascivia в смысле шалости, злой насмешки*(1202), и теми фрагментами, в которых термин этот выступает с несколько другим оттенком*(1203). Вообще же, кажется нам, что lascivia способна уменьшать или увеличивать тяжесть преступлений в качестве мотива деятельности подобно тому, как miseratio-чувство сожаления, напр., уменьшает наказание*(1204), не затрагивая и оставляя неприкосновенным самый момент умышленности*(1205).
Переходим, согласно плану нашему, к luxuria. Уже при обзоре терминологического значения этого слова можно было видеть, что оно не постулирует собой неосторожности и возможно в качестве обозначения такого душевного состояния, которое характеризуется наличностью сознания возможных фактических и юридических последствий предпринимаемого действия. И на самом деле, место из Марциана*(1206), неоднократно цитированное нами, слишком недостаточно для того, чтобы определить ту роль, которая отводилась luxuriae, как фактору, влияющему на уголовное вменение. Если читать это место "ut luxuriae aut dolo sit proxima", то отсюда вытекает отождествление luxuria с lata culpa, с одной стороны, и с (1о1из'ом, с другой. Такая редакция, после всего изложенного нами и полной невозможности восстановить значение luxuria, как термина, обозначающего самостоятельную форму виновности, должна казаться особенно вероятной. Она не постулирует для luxuria какого-нибудь особого значения и, кроме того, не противоречит значению, с которым мы встречали это слово в других местах, Дигест. Как impetus не есть самостоятельная форма виновности, но состояние аффектированного умысла, так и luxuria только одно из описательных выражений того характера dolus'a, который сообщается ему luxuria, как мотивом действия. Против, даваемого нами, толкования слова luxuria говорит, по-видимому, одно из мест, ссылка на которое почти отсутствует у новых романистов и которое как бы противополагает деятельность ех luxuria, как деятельность легкомысленную, деятельности ех affectu, т. е. деятельности намеренной, волевой*(1207). Но и там, кажется нам, где идет речь о том, что "in causis probandis meminisse iudices oportet, ut non ex luxuria, sed ex affectu desceudentes causas probent", можно с равным правом толковать слово luxuria не в смысле negligentia, но в смысле расточительности. Вместе с таким толкованием опять, между тем, за luxuria необходимо сохраняется значение такого момента, который, с одной стороны, не исключает умышленности, а, с другой, придается этому термину значение, которое вполне соответствует обстоятельствам того времени, когда такая норма была высказана. Закон Элия Сенция, при помощи которого предполагалось бороться против увеличения числа отпущенников, выставил целый ряд ограничительных условий для отпуска на волю рабов, в форме установления возраста отпущенника, возраста господина отпускающего и проч.
Именно это место из Ульпиана и должно, кажется нам, быть признано единственным из числа тех, которые, наравне с отрывком из Марциана, и, притом, в весьма несовершенной редакции. составляет единственные данные для восстановления того, что разумелось в сфере римского угодовного права под luxuria, как термином юридическим*(1208).
Что касается, наконец, терминов desidia, petulantia, cupiditas, то вряд ли может быть какое-нибудь сомнение в том, что, характеризуемые ими, состояния не исключают непременно сознания возможности наступления последствий предпринимаемого действия. В этом, отчасти, убеждают уже соображения, высказанные нами по поводу desidia, как понятия, предполагающего неосторожность*(1209). В том же убеждает и, данный нами в предыдущем изложении, обзор тех главнейших мест, в которых идет в источниках римского права речь о desidia, cupiditas, petulantia*(1210), как понятиях, имеющих отношение к сфере уголовного права. Отождествление этих понятий с уголовно-правовой неосторожностью объясняется ошибочным перенесением понятий гражданско-правовых в сферу права уголовного. Поскольку об этих состояниях может быть речь в праве уголовном, все они выступают с значением характеристики не того обстоятельства, предвидело ли лицо известные последствия, или не предвидело их, хотя должно было предвидеть, но очерчивают исключительно то состояние или, точнее, то душевное настроение, которое, независимо от своего содержания, обусловило деятельность лица. В этом отношении идет речь о страстности, пассивности или лености, о задоре или дерзости. Оставив в стороне cupiditas и desidia, о которых нами сказано уже достаточно для выяснения их значения, мы сделаем только несколько разъяснений по поводу petulantia.
Те места, в которых petulantia выступает в. источниках римского права в качестве понятия, имеющего отношение к сфере. уголовного права, неопровержимо свидетельствуют, с нашей точки зрения, в пользу того, что petulantia, сама по себе, не исключает умышленности. И на самом деле, в, цитированных нами выше, местах источников*(1211) положительно необходимы особые уловки для того, чтобы не видеть в petulantia, главным образом, такого душевного состояния, которое вполне допустимо при наличности dolus'a. Одно из этих мест, противопоставляя друг другу, между прочим, furta toanifesta-furta nec manifesta, грабеж-expilatio-кражам-furtis, rixae-драки-grassaturis, т. е. опять-таки нападениям с целью грабежа, противопоставляет, между прочим, и petulantia-violentiae в смысле нахальства, задора-вспыльчивости или даже насилию. Violentia выступает в источниках и с тем, и с другим значением. Как показывает перечисление антитез, делаемых в этом отрывке Дигест, нельзя сказать, чтобы мы имели дело с классификацией сколько-нибудь стройной в логическом отношении; противоположение petulantia-violentiae имеет, по-видимому, значение противопоставления хвастливого нападения без серьезного намерения причинить вред-нападению с намерением причинить серьезное насилие. Но может ли быть какое-нибудь сомнение, что и несерьезное нападение из задора далеко еще не неосторожно, по своей природе, и может вполне предполагать и умышленность.
Что касается другого места из Дигест*(1212), затрагивающего вопрос о petulantia, то и оно не дает основания для толкования термина petulantia в смысле неосторожности. Свидетельствуя о том, что солдат, нанесший удар своему начальнику, наказывается смертью и что crimen petulantiae увеличивается в зависимости от ранга начальника, этот отрываок из Дигест вряд ли оставляет какие-нибудь сомнения на счет того, что здесь идет речь о деянии, сопровождаемом сознанием фактического и юридического значения совершаемого. Предположение о том, что такое crimen petulantiae, такое нарушение военного чинопочитания и проявление задорности является деянием неосторожным возникло, вероятно, только под влиянием того, что параграфу Дигест, о котором у нас идет речь, предшествует изречение Аррия Менандра, гласящее: "omne delictum est militis, quod aliter, quam disciplina communis exigit, commissitur, veluti segnitiae crimen, vel comtumatiae, vel desidiae*(1213). Но если исходить из того, что этот афоризм имеет руководящее, принципиальное значение и что lex 6 всецело посвящена исчислению неосторожных деяний, тогда придется счесть неосторожностью и целый ряд других преступлений, заведомо недопускающих неосторожности, вроде, напр., военной измены*(1214). и целого ряда других нарушений воинской дисциплины*(1215).
В заключение, мы можем, таким образом, прийти к тому выводу, что в полном согласии с положениями нашего исторического обзора успехов идеи субъективного вменения в римском уголовном праве, мы наблюдаем и на развитой стадии римского уголовного законодательства только одну форму виновности. Ближайший анализ этой последней убеждает нас, вдобавок, в том, что не только в тех случаях, когда говорится о dolus'е, но и в комбинациях culpa lata, lascivia, luxuria, cupiditas, desidia, petulantia, мы встречаемся с такими субъективными настроениями, при которых не исключен один из существенных признаков умышленности. Этот же последний, по понятиям римских юристов, сводится к сознаванию возможных и необходимых последствий юридических и фактических, вытекающих, или обусловливаемых, предпринимаемым данным лицом, действием. Прежде чем перейти, однако, к вопросу о других составных элементах римского dolus'a, нам необходимо остановиться еще на более всесторонней характеристике элемента сознания в римском уголовно-правовом dolus'a. Мы предполагаем перейти, ближайшим образом, к вопросу о том, предусматривался ли римским понятием сознания, как элемента dolus'a, сознавание того, что данное действие противозаконно.
D. Сознание противозаконности предпринимаемого действия, как элемент римского уголовно-правового умысла
Если мы поставим себе целью выяснить, входило ли сознание противозаконности, предпринимаемого виновником деяния, в состав римского dolus'a, как его существенная часть, то нельзя, кажется нам, ограничиться, как это делают некоторые и в том числе Биндинг*(1216) нагромождением ряда случаев, в которых, по словам источников, а скорее по догадкам толкователей, сознание противозаконности входило, как необходимый признак, в римский dolus. Простое перечисление отдельных случаев, в виду общего казуистического характера Дигест и Кодекса, вряд ли может доказать, что требование элемента сознания противозаконности имело для римского уголовно-правового dolus'a принципиальный характер. Для того, чтобы дать, сколько-нибудь заслуживающий серьезного внимания, ответ на вопрос о том, входило ли сознание противозаконности в качестве признака, существенного для dolus'a, необходимо показать, по крайней мере, относительно важнейших преступлений, что, при отсутствии сознашя противозаконности, отпадала уголовная реакция за dolus. В дальнейшем изложении нашем мы и попытаемся сделать, отчасти в этом смысле, опыт проверки положения о том, входило ли сознание противозаконности в римский dolus; такой опыт приведет, нас, однако, как мы увидим ниже, к необходимости дать отрицательный ответ на вопрос о существенности сознания противозаконности для понятия dolus'a.
Мы предполагаем начать с той группы свидетельств в пользу мнения, по которому сознание противозаконности, безусловно, необходимо для dolus'a, которые носят характер, более или менее, общий.
Мест этого рода очень немного в источниках. Вот одно из них: "Quaefitum est, an poenam sustinere debeat, qui ignorans adversus decretum fecit. Respondit, huiusmodi poenas adversus scientes paratas esse"*(1217). Несмотря на общую и, по-видимому, ничем не ограничиваемую, формулировку того, что наказания должны постигать только знавших о них, легко видеть, что мы имеем дело с постановлением, далеко не имевшим такого характера; место, цитированное нами, заимствовано из постановлений муниципальных декурионов, которые предписывали своими декретами какие-нибудь специальные правила поведения, совершенно, может статься, исключительные, обязательные, только для данного города или местности. Декреты декурионов, о которых свидетельствуется в приведенном нами отрывке, были далеко не законодательными актами, на что указывают совершенно недвусмысленно источники, и имели характер, подходящий к современным административным распоряжениям*(1218).
Главную массу доводов в пользу того, что в римский уголовно-правовой dolus входит, в качестве существенного момента, сознание противозаконности, образуют, по мнению некоторых романистов, постановления, не носящие характера общих правил. Затруднение для признания в этих местах доказательств в пользу существенности элемента противозаконности сводится, в большинстве случаев, к тому, что трудно доказать, действительно ли в dolus, требовавшийся для состава, тех или других, правонарушений, входил элемент сознания противозаконности.
Lex Favia, каравшая за похищение и продажу в рабство свободных людей, характеризует довольно детально момент сознания в dolus'е у лица, виновного в plagium. Это обстоятельство дает основание некоторым предполагать, что для состава этого последнего преступления требовалосьсознание противозаконности. Но вряд ли правилен такой взгляд. Lex Favia требует, чтобы лицо, обвиняющееся в plagium, содержало человека, в похищении или обращении которого в рабство оно обвиняется, связанным; закон этот требует, далее, чтобы лицо это приобрело его с знанием того, что человек этот принадлежит другому или свободен*(1219). Как ни детально подчеркивает закон в этих случаях элемент сознания в умысле, мы не видим, однако, в нем указаний на то, чтобы от лица виновного в plagium требовалось сознание противозаконности его образа действий. Мы не сомневаемся, что такое знание законодатель подразумевает, но столь же верно, что in expressis verbis он его здесь не высказывает. Между тем, в частности, Биндинг ссылается на это место, как на такое, которое подтверждает необходимость элемента сознания противозаконности для наличности умысла*(1220).
Но посмотрим, как обстоит с ссылками на другие места источников. Указание на то, что сознание противозаконности входило в состав преступления клеветы-calumnia также не бесспорно. И на самом деле, ни известный взгляд юриста Павла, что клеветником является тот, кто заведомо приписывает кому-либо что-либо при помощи обмана*(1221), ни случаи, которые подводятся под calumnia преторским эдиктом*(1222), ничего не говорят нам о том, что calumniator действует с сознанием противозаконности своего поведения. Тот же вывод должен быть сделан из определения calumnia, которое мы встречаем у Гая и которое характеризует ее, как заведомо неправильное действие, предпринимаемое для цели мучения своего противника*(1223). Из всех этих определении вытекает только то, что calumniator сознает заведомую ложность своих утверждений. Это еще не равносильно, однако, тому, что он сознает противозаконность своего образа действий. Целью calumniator'a зачастую является vexatio adversarii, по словам Гая, но calumniator может в то же время и не сознавать, что его образ действий противозаконен. Во всяком случае, сознание такой противозаконности не было, несомненно, элементом, от наличности которого зависело признание состава calumnia. Для состава этой последней было необходимо только, по свидетельству источников, чтобы calumniator действовал вопреки своей уверенности в невинности обвиняемого; суд мог отклонить обвинение в calumnia того, кто находился в добросовестном заблуждении или в простительной неприязни против обвиняемого*(1224).