ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 26.10.2020
Просмотров: 7508
Скачиваний: 2
Было бы ошибочно полагать, что такую формулировку dolus получил только по отногаению к преступлению убийства. Воленаправление, как характеристическая черта dolus'a, сказывается не менее отчетливо и в применении к другим, самым разнообразным, преступлениям; она проявляется по отношению, напр., к преступлению поджога, осквернения гробниц и проч. Говоря об умышленном поджоге, Ульпиан пользуется выражением data opera, термином, оттеняющим волевой элемент dolus'a*(1259). Dolus, необходимый для наличности преступления осквернения гробниц, тот же Ульпиан, на основании преторского эдикта, характеризует, как animus violandf*(1260). Элемент воленаправления является решающим для dolus'a и в сфере преступлений против половой нравственности*(1261). Тот же характер воленаправления мы можем наблюдать и в тех комбинациях dolus'a, когда речь идет не о наказании в собственном смысле, но о возмещении ущерба*(1262).
После всего сказанного является, кажется, не необоснованным тот взгляд, что римский уголовно-правовой dolus должен быть характеризован, как феномен волевой, как воля, реализующаяся вовне и, притом, направленная на причинение вреда. С этим определением совпадает тот взгляд на dolus, который высказывал Сенека, учивший, что действующий in dolo, "curavit, ut nocens esset"*(1263).
В пределах того, что обнимает собой римско-правовой уголовный dolus, в пределах того элемента сознания, которое проникнуто воленаправлением, некоторые римские юристы старались различать дальнейшие оттенки умысла в собственном смысле и намерения. С некоторыми, сюда относящимися замечаниями, мы встречаемся, между прочим, у Павла, Ульпиана, Помпония и др.
Первый из них отличает умысел-волю от намерения в собственном смысле*(1264). Умысел-воля, хотя и направлен, по мнению этого юриста, на совершение преступления, напр., в том случае, когда кто либо выламывает дверь, но представляет собой еще форму вины не специализированную. Такое лицо может вторгнуться в чужой дом для кражи, грабежа или только для нарушения спокойствия обитателей дома. Рядом с voluntas, полагает в виду этого Павел, должно различать propositum, другими словами, то намерение-propositum, которое имеет в виду вламывающийся. Павел, насколько нам известно, не останавливается на оценке того сравнительного значения для наказуемости, которое имеют в отдельности voluntas и proposituni. Вряд ли, однако, на это место следует смотреть, если мы не ошибаемся, как на такое, которое устанавливает, вообще, строго техническое, значение терминов voluntas и propositum. С одной стороны, мы знаем, что и voluntas нередко выступает, особенно в Дигестах, со значением специализированного намерения. Чтобы подтвердить это достаточно указать на то место Папиниана*(1265), в котором он замечает, что при заключении сделок должно больше обращать внимания на намерение контрагентов, чем на слова, а, равно, привести слова известного рескрипта императора Адриана, провозгласившего принцип in maleficiis voluntas spectatur, non exitus*(1266), и толкующего, очевидно, voluntas в смысле намерения. Но если, повторяем, с одной стороны, не подтверждается, чтобы слово voluntas выступало с значением умысла, противополагаемого специализированному намерению, то, с другой стороны, и слово propositum не имеет, по-видимому, строго выдержанного, значения такого намерения. Мы видели уже, напротив, что, именно, propositum выступает просто с значением предумышления, вообще, в том, разбиравшемся нами уже, отрывке Марциана, в котором он замечает, что "delinquitur aut proposito, aux impetu aut easu"*(1267).
Если попытка Павла различать voluntas и propositum никогда не получила, сколько-нибудь широкого, применения в римской уголовно-правовой практике, то далеко нельзя сказать того же о самом принципе, положенном Павлом в основание, допускаемого им, деления. Мы встречаемся, в сущности, с теми же voluntas и propositum y Ульпиана и Папшиана, но только под другим наименованием, - в образе различения dolus и animus. Ульпиан указывает, что лицо может действовать умышленно без того, однако, чтобы у такого лица могло быть констатировано намерение, необходимое для применения к нему какого-нибудь известного закона. Если кто-либо передает кому-нибудь завещание "non supprimendi animo vel consilio"*(1268), то этого недостаточно еще для подведения образа действия такого лица под lех Согпеииа, testamentaria, карающую похищение завещания или его утайку. В применении к сфере уголовного права, мы встречаемся в источниках с animus occidendi*(1269), animus furti faciendi, damni dandi*(1270), iniuriae faciendae causa*(1271) и т. д. В этом смысле может быть речь и о том, чтобы dolus проявился в форме animus violandi*(1272), в форме причннения насилия-vis и проч. Это различение dolus'a в более широком и специальном смысле, в смысле умысла и специализированного намерения, объясняет то несколько темное место Ульпиана, в котором идет речь об отождествлении dolus'a с vis*(1273).
После выяснения огромного значения элемента воли, в обыденном значении этого слова, в dolus'е, мы считаем определенным, в самых существенных чертах, природу римского уголовно-правового умысла. Переходим, наконец, к характеристике правонарушений, каравшихся римским уголовным правом без подведения их под dolus.
4
Мы видели уже из предыдущего, что, помимо тех случаев, в которых имел место dolus, в римском уголовном праве мы встречаемся еще с явлением существования уголовной реакции и по отношению к таким деяниям, которые не могут быть подведены под понятие этой коренной формы виновности. Мы неоднократно уже имели случай касаться вопроса о том, какими чертами могут быть характеризованы те неумышленные деяния, в которых римляне считали возможным допускать уголовную реакцию. Подведем теперь отчасти итоги и, кроме того, остановимся несколько подробнее на ближайших мотивах обложения наказанием этих деяний. Такой труд представляется безусловно необходимым, когда ставят себе целью выяснить вопрос о том, из каких элементов слагается та форма вины, которая, в дальнейшей эволюции форм субъективной виновности становится рядом с умыслом, и за которой укрепляется название неосторожности. В виду особенностей источников римского права, мы считаем, при этом, целесообразным, прежде чем приступить к трактованию этого вопроса, по существу, остановиться несколько на терминологии случаев наказания в римском уголовном праве комбинаций, не подходящих под dolus.
А. Терминология деяний, подлежавших по римскому праву уголовной реакции, но не подпадающих под умысел - dolus
В этом обзоре терминологии тех правонарушений, которые караются римским уголовным правом без того, чтобы быть подведенными под dolus, мы не претендуем, с одной стороны, на исчерпывающую полноту, а, с другой, по особенным свойствам предмета, не минуем и тех выражений, употребляемых для обозначения, интересующих нас комбинаций, которые не имеют строго технического значения.
Уже при обзоре выражений, употреблявшихся для обозначения умысла, а равно в других частях нашей работы мы указывали, что для обозначения тех случаев, в которых современная господствующая доктрина видит комбинации уголовно-правовой неосторожности, мы не встречаемся в источниках римского права с термином culpa*(1274).
Но если термин culpa не употребляется источниками в тех случаях, где может предполагаться уголовно-правовая неосторожность, то должно отметить, что выражением, наиболее часто употребляемым для этих комбинаций, являются обороты при помощи negligentia.
В известном, цитированном нами уже, рескрипте императора Адриана, содержание которого передается Каллистратом*(1275), предусматриваются случаи, обнимающие собой и неосторожность. Элемент нарушения обязанности караульными, не придает, как мы уже видели выше, этому рескрипту значение такого акта, которым создается неосторожность, как самостоятельная, стоящая рядом с dolus'oм, форма виновности. Это не мешает, однако, тому, чтобы момент нарушения обязанности входил в процессе дальнейшей эволюции форм виновности в понятие неосторожности. Такое обстоятельство возлагает на нас обязанность допустить то предположение, что в выражении рескрипта nimia negligentia мы имеем одно из обозначений, с которыми мы встречаемся в римском уголовном праве для обозначения случаев, могущих быть подведенными,съсовременнойточкизрения,подъкомбинациинеосторожности. С оборотом речи при помощи negligentia мы встречаемся, однако, кроме того, еще в случаях наказания неосторожного обращения с огнем, о котором упоминают источники*(1276), а также в комбинациях, столь абсолютно караемого, преступления sacrilegii, при котором не делается исключения и в тех случаях, когда лицо действовало nesciendo aut negligendo*(1277). Эта форма обозначения достаточно широка, чтобы обнять собой и комбинации неосторожные. Здесь, по всец вероятности, nesciendo и negligendo относится, вообще, к области casus'a в том смысле, в каком этот термин противополагался dolus'y. То развитое понятие неосторожности гражданско-правовой, которое мы наблюдаем, однако, ко времени, к которому относится императорский указ de crimine sacrilegii (380 г. р. Chr), делает, впрочем, вероятным то предположение, что термин negligendo относился и к случаям неосторожного, с современной точки зрения, совершения sacrilegiuui.
О неосторожной форме совершения правонарушений, опять таки в современном смысле, идет в источниках речь implicile и тогда, когда они говорят о casus, как о сфере, исключающей уголовную реакцию. С некоторой степенью вероятности это подтверждается тем отрывком из Ульпиана, в котором противополагаются умышленным случаям правонарушений уголовного характера комбинации казуальные*(1278). Мы говорим о некоторой вероятности потому, что, по догадкам критиков текста указанного места, некоторые исследователи усматривают в этом отрывке заключительные слова указа императора Адриана по делу Эвариста. В этом же случае решение вопроса о том, имела ли там место неосторожность, представляется весьма затруднительным. Если, вообще, даже можно было бы видеть в casus неосторожность, в применении в делу Эвариста, то не следует забывать, что наказание, постановленное проконсулом и утвержденное Адрианом, ни в каком случае еще не означало признания новой формы виновности. В этом случае, как следует из того, что нами было сказано прежде уже об этом процессе, шла только речь об исключении из общего правила о ненаказуемости casus'a по праву республиканскому.
Необходимость такого исключения мотивировалась, как мы видели в своем месте, положением "ut ceteri eiusdem aetatis iuvenes emendarentur*(1279). Наиболее часто термин casus употребляется в источниках для обозначения тех случаев, которые могут быть квалифицированы, с точки зрения современных понятий, как комбинации неосторожные, а иногда и случайные*(1280).
Для характеристики неосторожных деяний в сфере уголовно-правовой мы встречаемся в источниках, между прочим, и с термином ignorantia. Определяя закон, Папиниан замечает, что "lex est commune praeceptum, virorum prudentum consultum, delictorum, quae sponte vel ignorantia contrahuntur coercitio"*(1281). Термин ignorantia, как возможный (синоним неосторожности, встречается, между прочим, в постановлении о нарушении межевых знаков в той части его, в которой идет речь о комбинациях нарушения, имеющих место по неведению или случайно: per ignorantiam aut fortuito*(1282). Весьма вероятно, впрочем что и здесь неосторожная форма совершения-ignorantia обозначает, наравне с fortuito, комбинации казуса. Указания источников по этому вопросу так неопределенны, что ничто, по-видимому, не мешает сделать предположение о том, что комбинации per ignorantiam aut fortuito обнимают собой, еще в недифференцированном виде, наряду со случаями casus'a, и комбинации уголовно-наказуемой неосторожности.
Не исключена, кроме того, возможность, что неосторожность, правда, не уголовно-наказуемая, скрывается в источниках под оборотом при помощи fortuitus. В пользу этого свидетельствует то место из Каллистрата, в котором он, говоря о ненаказуемости неосторожного поджога и гражданском характере, причитающегося за это, вознаграждения, выражает это в следующей форме: "nam fortuita inceadia, si, qmim vitari possenl, per negligentiam eorum, apud quos orta sunt, darano vicinis fuerunt, civiliter exercentur, ut qui iactura affectus est, damni disceptet, vel modice vinidicaretur"*(1283). Но, рядом с этим, мы встречаем в источниках случаи, когда за оборотом fortuitus должно быть признано значение casus, в современном смысле термина, употребляемого для обозначения границы всякого субъективного вменения*(1284).
В ряду дальнейших обозначений в источниках комбинаций, которые могут быть подведены под уголовно-правовую неосторожность, мы встречаемся еще с терминами impotitia и incuria. Первый из них употребляется для обозначения действий врача, которые имели своим результатом смерть пациента и были подсказаны его неопытностью*(1285), второй обозначает ту беспечность, которую проявляет владелец участка, на земле которого, даже без его ведения, практикуется подделка фальшивой монеты*(1286).
В целом ряде случаев, могущих быть подведенными, с современной точки зрения, под неосторожность, мы встречаемся, вдобавок, не с определенными терминами, но с описательными выражениями, вроде non quidem malo animo, sed malo ехетрио*(1287), etsi dolo non faciant, tamen quia mali exempli res est*(1288). Встречаются места, которые, предусматривая, по всей вероятности, и неосторожные последствия, не дают, вообще, никакой формулировки субъективной стороны. Такой. случай может быть отмечен у Павла. Юрист этот передает, что в тех комбинациях, когда от, данного кому-либо, лекарства лицо, воспользовавшееся им, умрет, то отравивший наказывается, на тот конец, когда он принадлежит к низшему классу, смертной казнью, и если к высшему-ссылкой*(1289).
Вот терминология, сложившаяся в источниках римского уголовного права для обозначения тех случаев, в которых можно предполагать, с современной точки зрения, и неосторожность. Вслед за этой внешней, формальной стороной, перейдем, однако, к исследованию того, каковы были основные характеристические черты тех правонарушении, в которых каралась не только деятельность умышленная, но и неосторожная.
В. Общая характеристика правонарушений, подлежащих уголовной реакции по римскому праву, несмотря на то, что в них отсутствует dolus
Мы нашли возможным констатировать, что в римском праве даже на стадии его конечного развития единственную форму виновности представляет собой dolus. Мы пришли к заключению, что если мы и встречаемся в праве императорского периода со случаями уголовного вменения за такие деяния, которые могут быть конструированы, с современной точки зрения, как неосторожные, то нужно остерегаться видеть в них проявление того порядка, по которому неосторожность выступает, в качестве второй формы виновности, наравне с dolus'ом, в роли формы, притом, менее наказуемой. В пользу, защищаемого нами, взгляда, говорят, главным образом, следующие соображения.
В римском уголовном праве мы имеем дело, помимо dolus'a, с одной стороны, с casus'ом в том широком смысле этого понятия, при котором оно обнимает, в числе прочих элементов, и неосторожность и, с другой стороны, наконец, с отдельными нарушениями, могущими быть подведенными и под неосторожность. Разберемся, однако, повнимательнее в том, достаточно ли всего этого для признания существования в римском уголовном праве неосторожной формы нарушения, как самостоятельного вида виновности.
Выводить из существования casus'a наличность в римском уголовном праве понятия неосторожности столь же допустимо, как утверждать, что в глыбе неотесанного мрамора содержится чудная статуя. Если это и так, то не следует забывать, что для того, чтобы открыть ее в глыбе камня необходима рука художника. Совершенно в том же смысле для открытия неосторожности в комбинациях римского уголовно-правового casus'a необходима, с одной стороны, современная тонкая конструкция неосторожности и, с другой стороны, рука современного юриста. Не подлежит сомнению, что римский уголовно-правовой casus, даже наверное, заключал в себе неосторожность; существование этой последней только тогда, однако, становится реальным фактом, когда она отграничена от случая-, - от casus fortuitus, Но мы уже видели, как мало говорит в пользу этого римская уголовно-правовая практика и, в частности, римская терминология неосторожности.
Кроме широкого понятия casus'a, римское право знало еще отдельные нарушения, которые, являлись, зачастую формами неосторожности, выступали теми разрозненными чертами этого понятия, которые еще не успели консолидироваться в одно целое. Возникает, однако, вопрос, действительно ли факт наличности отдельных комбинаций, которые, с современной точки зрения, подходят под некоторые виды неосторожности, достаточно для того, чтобы говорить о существовании в римском уголовном праве понятия неосторожности. Нам кажется, что существование таких отдельных случаев наказуемости действий, могущих быть подведенными, с современной точки зрения, под неосторожность, далеко из говорит еще в пользу того, что существовала неосторожность, как самостоятельная, определенная форма виновности.