ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 30.11.2023
Просмотров: 225
Скачиваний: 2
ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.
ОТЦОВСКАЯ КУРТКА Куртка была черная, бархатная, карманы ее топорщились, в глубоком мягком рубчике отливали серебром круглые пуговицы. Сидела она на отцовских плечах крепко, туго обхватывая широкую грудь. — Папаня, а папаня! Отдай мне эту куртку. Ты, гляди, уже старый для нее, — с завистью говорил Ленька, обдергивая свой коротенький пиджачок и приглаживая вихрастую голову. — Я стар, а ты больно молод, — отшучивался отец. Ленька и правда был еще молод. Он учился в четвертом классе, но в семье был старшим. Кроме того, с ним водился соседский Генька. А Генька уже год назад кончил семь классов школы и теперь работал на селе в пожарной команде. Но пожаров в селе не было, зачастую даже дым не поднимался из труб. Шла война, и в колхозе спешили с уборкой урожая. Ленькин отец возвращался домой поздно, при свете фонаря долго возился во дворе и, озабоченно поглядывая на сына, говорил: — Ты, брат, гляди, приучайся к делу. Я не сегодня-завтра на фронт уйду. Большаком в семье останешься! — «Большаком»! — усмехался Ленька. — Стану я еще связываться! Одного Николку по затылку стукнешь, и то к матери побежит жаловаться. — А ты не стукай. Большак — это делу голова, а не рукам воля! Много я тебя по затылку стукал?* * * В день проводов отца в избе шла кутерьма. Мать, как потерянная, хваталась то за одно, то за другое, стряпала, пекла, наспех укладывала в сундучок какие-то вещи. Отец вынимал их и отдавал ей обратно: — Убери. Не в гости еду. Увидев в руках матери бархатную куртку, он посмотрел на Леньку, усмехнулся и ласково сказал: — Носи, большак! Ленька вспыхнул и застеснялся. — Да куда она ему! — всплеснула руками мать. — Не дорос ведь! — Дорастет, — уверенно сказал отец и погладил мать по плечу. — Помощником тебе будет! Уложив сундучок, отец обвел взглядом просторную избу, присел на край скамьи и сказал: — По русскому обычаю, посидим перед дорогой. Мать поспешно усадила детей и села с ними рядом, придерживая рукой трехлетнюю Нюрку. Все притихли. Ленька посмотрел на отца, и горло у него сжалось. «Как же мы одни будем?» — подумал он, поняв вдруг, что отец действительно уезжает далеко и надолго.* * * Прощались у околицы. Отец спустил с рук Нюрку и троекратно поцеловался с матерью. — Прости, коль сгоряча обидел когда… Низко, без слез, поклонилась ему мать:
— За все, что прожито, за все, что нажито, спасибо тебе, Павел Степанович! Женщины подхватили ее под руки, и Ленька вдруг услышал тонкий плач с разноголосыми причитаниями. Лицо у отца дрогнуло. Он махнул рукой, вынул туго сложенный платок, обтер им лоб, щеки и подозвал Леньку: — До Веселовки проводишь меня. Шли молча. Ленька, в наброшенной на плечи отцовской куртке, размахивая длинными рукавами, то и дело поворачивал тонкую шею, чтоб взглянуть на отца. Но отец о чем-то думал и время от времени тяжело вздыхал. — Ты вот что… пять человек вас у матери… — Он замолчал, не находя простых и нужных слов, которые хотелось сказать сыну. — Ты просись к пулемету. Чуть что — сотню немцев уложишь, — озабоченно сказал вдруг Ленька. — Там знают куда… — рассеянно ответил отец. Ленька испуганно посмотрел на его круглое доброе лицо. — А ежели в штыковой пойдешь… — шепотом сказал он и замер, глядя широко раскрытыми глазами в лицо отца. — Ну-ну, — ласково усмехнулся тот. Ленька бросился к нему на шею:— Папка, вернись! Живым вернись! Теплыми ладонями отец оторвал от своей груди голову сына и заглянул в его глаза: — Мать береги. Мелкие капли дождя сеялись на размытую лесную дорогу. По краям топорщились голые осенние кусты. В мутных лужах мокли опавшие листья. Отец крепко держал за руку сына. — Солому внесите, а то дожди намочат… Дров заготовьте на зиму… Отец останавливался, крепче сжимая маленькую жесткую руку. — Слышь, Ленька! — Слышу, папаня.* * * Жизнь пошла по-новому. Один человек ушел из дому, а семья осиротела. За столом пустовало место, не вздрагивали половицы от тяжелых отцовских шагов, на дворе не слышался голос хозяина. Мать постарела, осунулась, сняла с окон нарядные занавески, убрала со стола скатерть. Думая об отце, она устало покрикивала на младших детей или, сидя на лавке и покачиваясь из стороны в сторону, тихонько причитала: — Ушел мой голубчик, ушел мой милый… Ленька подсаживался к ней, неумело утешал ее, обнимал за шею: — Ну ладно тебе… Говори, чего делать-то, а, мамка? Воды принесть иль дров наколоть? Отцовскую куртку Ленька носить не стал, а аккуратно сложил рукав к рукаву, отдал матери и сказал при этом так же, как отец:
— Убери. Не в гостях я. Работы у него стало много. Утром, торопясь в школу, он окидывал хозяйским глазом двор. «Солому внесите, а то дожди намочат», — наказывал отец. Солома все еще не была внесена. Скотина растаскивала ее по двору, втаптывала в грязь. — Николка, — кричал Ленька младшему брату, — переноси солому помаленьку! Я приду, сам докончу. Николка лениво почесывал затылок. — Кому говорю?! — кричал Ленька, хлопая калиткой. В школе он слушал невнимательно, нетерпеливо ждал конца урока; по стеклам барабанил дождь, в хозяйственных заботах расплывались мысли: «Поглядеть бы, на чердак слазить, не протекает ли крыша где…» Татьяна Андреевна вызывала его к доске. Ленька тер лоб и не мог вспомнить заданного урока. — Не выучил? — мягко спрашивала учительница. — Учил, — отвечал он грустно, — да перезабыл, видно. После школы до самого вечера Ленька возился во дворе: таскал солому, лазил на чердак, с грохотом сбрасывал оттуда доски и, вооружившись топором, полез на крышу сарая. На шум из избы выбежала мать: — Батюшки мои! Никак, сарай разгораживает! Да ты что делаешь? Кто за тобой чинить будет? — Сам починю! Перепрели ведь доски-то… Новые ставить надо, — пробурчал Ленька. — Слезай, тебе говорю! Одних штанов передерешь бог весть сколько! Ленька обиженно швырнул на землю топор, сложил доски и ушел в избу. «На отца небось не кричала бы…» И тихо огрызался, когда мать выговаривала ему, что он берется не за свое дело, а вот забить в сарае дырку, чтоб не выскакивал оттуда поросенок, — это его допроситься нельзя. — Все только о поросенке думаешь, а что двор разваливается, так ничего? Ученье шло плохо. Вечером, положив голову на раскрытую книгу, усталый от хозяйских забот, Ленька крепко засыпал, и снился ему обновленный двор, с новыми крашеными воротами, где он, большак Ленька, встречает вернувшегося отца. А в школе, держа перед собой его тетрадку, Татьяна Андреевна хмурила густые темные брови и, пытливо глядя ему в глаза, говорила: — Ленишься ты, что ли? Не стыдно тебе, Леня?* * * Захрустела на зубах сладкая, подмороженная рябина. Застыла обледенелая земля, вытянулись и побелели голые кусты. Ночью выпал снег. Село стало ослепительно белым, праздничным. И у Леньки на душе был праздник. Он шел с почты, пряча за пазухой нераспечатанное письмо. Это было первое письмо от отца, и Ленька торопился домой, чтобы прочитать его вместе с матерью.
Из-за угла выскочил соседский Генька и, вытащив из-под полы что-то длинное, завернутое в мешок, таинственно сообщил: — Ружье достал. Зайцев стрелять пойду. — Зайцев? — Ленька усмехнулся. — Да их и нету нигде сейчас. — Нету? — Генька нагнул голову и зашептал ему на ухо: — Куда ни повернись — зайцы! — Да на что они тебе? — удивился Ленька. — Как — на что? Мясо есть будем, а из шкуры шапку сделаю! — Шапку? — переспросил Ленька, припоминая, что отец тоже собирался пойти на зайцев, чтобы делать ребятам шапки. — Ну да, шапку! — обрадовался Генька. — Что ни заяц, то шапка! Пойдешь? — Ну тебя… — засмеялся Ленька. — Что мне, делать, что ли, нечего? Вот от отца письмо пришло! — похвалился он, ощупывая конверт.* * * В письме отец обращался к Леньке, как к взрослому, называя его большаком. Читая, Ленька кивал головой и вставлял от себя: «Ладно!» Он гордился, что отец доверял ему и надеялся на него. Описание первых боев, в которых уже участвовал отец, наполняло Леньку гордостью. «Будем бить до последнего конца», — писал отец. «Точно», — сжимая кулаки, отвечал ему Ленька. Мать слушала письмо, собрав вокруг себя всех детей. В письме отец спрашивал про каждого, называя Нюрку Анной Павловной. Анне Павловне было три года. Она чмокала пухлыми губами, терлась об юбку матери и заглядывала ей в лицо. Двух девочек-двойняшек звали в семье общим именем Манька-Танька.Беленькие курносенькие двойняшки всюду ходили, держась за руки, ели из одной миски, тихо играли за широкой кроватью, шепотком о чем-то советуясь друг с другом. Плакали они и смеялись тоже вместе. Стоило одной засопеть носом и всхлипнуть, как другая широко раскрывала глаза и разражалась громким плачем. Глядя друг на дружку, они могли часами выть на всю избу. И теперь, не сводя глаз с матери, они как будто только и ждали знака, чтобы присоединить к ее слезам свой дружный рев. Восьмилетний Николка, старший после Леньки, услышав свое имя, ежился от смущения и виновато косил по сторонам голубыми глазами. — Разрюмился! — презрительно бросил ему Ленька. — Только и умеешь, что хныкать. Он был недоволен, что Николка мало помогает ему в хозяйстве и лениво выполняет его приказания. Слушая письмо, мать всплакнула, а двойняшки залились громким плачем. Чтение было прервано; Ленька схватил обеих сестер, посадил их на колени и, топая ногами, загудел на всю избу:
— Ду-ду-ду! Поезд идет! Двойняшки, подпрыгивая, стукались лбами. Плакать им было некогда. Подкинув несколько раз, Ленька поставил обеих на пол и снова принялся за чтение письма. После этого он долго ходил по избе, обдумывая все свои дела и чувствуя необходимость сейчас же, немедленно проявить себя большаком и хозяином. — Что ты как маятник, прости господи! — сердилась мать. — «Маятник, маятник»!.. — ворчал Ленька, выволакивая из-под лавки старый ящик с пыльными прошлогодними валенками. — Зима на дворе — вот что! — Сама знаю, что зима, — вздыхала мать, перебирая вместе в Ленькой смятую старую обувь. — Давно ли отец покупал? Не напасешься на вас! Ленька вытащил дратву и неумелыми руками пытался чинить перепрелый войлок. — Шапки у Николки нету… Прошлогодняя износилась совсем. В чем ходить будет? — задумывалась мать. — Найдем! — хмурился Ленька и, забравшись на печь, долго сидел, обхватив руками острые коленки. «Что ни заяц, то шапка, — вспоминались ему Генькины слова. — Пойти надо», — решил он, прикрывая ладонью тяжелые веки.* * * На последнем уроке Татьяна Андреевна подошла к Лене и сказала: — После обеда зайди ко мне домой. Идти Леньке не хотелось. Еще на той неделе с большим трудом выволок он из сарая тяжелый ящик с гвоздями и инструментами, отобрал в сарае годные доски и отточил топор. Сделал он это потому, что в своем письме отец писал: «Кончится война… Вернутся домой люди. Сядем мы с тобой, Ленька, на трактор и промчимся мимо наших ворот в колхозное поле…» Ленька представил себе отца в военной одеже, гордо восседающего на тракторе, и озабоченно оглядел свои ворота… Обитые дождями доски почернели и перекосились, посредине зияла черная дыра… «Как же, промчишься мимо таких ворот! Починить бы их надо…» — подумал Ленька и побежал отбирать доски. Теперь уже несколько дней доски валялись посреди двора, рядом были брошены топор и рубанок, а около крыльца мокли под дождем гвозди… Мать, натыкаясь на ящик с гвоздями и разбросанные по двору доски, сердилась на Леньку: — Бессовестный! Людям пройти нельзя! На безделье дела себе ищет. Никакого покоя нет от тебя! Ленька молчал и не сдавался. Ходил советоваться к кузнецу, лазил с топором и гвоздями, засорял двор стружками. Отрываться сегодня от работы ему не хотелось, да и боялся он идти к Татьяне Андреевне, так как сам знал, что с учебой у него неладно. Но делать было нечего.
— За все, что прожито, за все, что нажито, спасибо тебе, Павел Степанович! Женщины подхватили ее под руки, и Ленька вдруг услышал тонкий плач с разноголосыми причитаниями. Лицо у отца дрогнуло. Он махнул рукой, вынул туго сложенный платок, обтер им лоб, щеки и подозвал Леньку: — До Веселовки проводишь меня. Шли молча. Ленька, в наброшенной на плечи отцовской куртке, размахивая длинными рукавами, то и дело поворачивал тонкую шею, чтоб взглянуть на отца. Но отец о чем-то думал и время от времени тяжело вздыхал. — Ты вот что… пять человек вас у матери… — Он замолчал, не находя простых и нужных слов, которые хотелось сказать сыну. — Ты просись к пулемету. Чуть что — сотню немцев уложишь, — озабоченно сказал вдруг Ленька. — Там знают куда… — рассеянно ответил отец. Ленька испуганно посмотрел на его круглое доброе лицо. — А ежели в штыковой пойдешь… — шепотом сказал он и замер, глядя широко раскрытыми глазами в лицо отца. — Ну-ну, — ласково усмехнулся тот. Ленька бросился к нему на шею:— Папка, вернись! Живым вернись! Теплыми ладонями отец оторвал от своей груди голову сына и заглянул в его глаза: — Мать береги. Мелкие капли дождя сеялись на размытую лесную дорогу. По краям топорщились голые осенние кусты. В мутных лужах мокли опавшие листья. Отец крепко держал за руку сына. — Солому внесите, а то дожди намочат… Дров заготовьте на зиму… Отец останавливался, крепче сжимая маленькую жесткую руку. — Слышь, Ленька! — Слышу, папаня.* * * Жизнь пошла по-новому. Один человек ушел из дому, а семья осиротела. За столом пустовало место, не вздрагивали половицы от тяжелых отцовских шагов, на дворе не слышался голос хозяина. Мать постарела, осунулась, сняла с окон нарядные занавески, убрала со стола скатерть. Думая об отце, она устало покрикивала на младших детей или, сидя на лавке и покачиваясь из стороны в сторону, тихонько причитала: — Ушел мой голубчик, ушел мой милый… Ленька подсаживался к ней, неумело утешал ее, обнимал за шею: — Ну ладно тебе… Говори, чего делать-то, а, мамка? Воды принесть иль дров наколоть? Отцовскую куртку Ленька носить не стал, а аккуратно сложил рукав к рукаву, отдал матери и сказал при этом так же, как отец:
— Убери. Не в гостях я. Работы у него стало много. Утром, торопясь в школу, он окидывал хозяйским глазом двор. «Солому внесите, а то дожди намочат», — наказывал отец. Солома все еще не была внесена. Скотина растаскивала ее по двору, втаптывала в грязь. — Николка, — кричал Ленька младшему брату, — переноси солому помаленьку! Я приду, сам докончу. Николка лениво почесывал затылок. — Кому говорю?! — кричал Ленька, хлопая калиткой. В школе он слушал невнимательно, нетерпеливо ждал конца урока; по стеклам барабанил дождь, в хозяйственных заботах расплывались мысли: «Поглядеть бы, на чердак слазить, не протекает ли крыша где…» Татьяна Андреевна вызывала его к доске. Ленька тер лоб и не мог вспомнить заданного урока. — Не выучил? — мягко спрашивала учительница. — Учил, — отвечал он грустно, — да перезабыл, видно. После школы до самого вечера Ленька возился во дворе: таскал солому, лазил на чердак, с грохотом сбрасывал оттуда доски и, вооружившись топором, полез на крышу сарая. На шум из избы выбежала мать: — Батюшки мои! Никак, сарай разгораживает! Да ты что делаешь? Кто за тобой чинить будет? — Сам починю! Перепрели ведь доски-то… Новые ставить надо, — пробурчал Ленька. — Слезай, тебе говорю! Одних штанов передерешь бог весть сколько! Ленька обиженно швырнул на землю топор, сложил доски и ушел в избу. «На отца небось не кричала бы…» И тихо огрызался, когда мать выговаривала ему, что он берется не за свое дело, а вот забить в сарае дырку, чтоб не выскакивал оттуда поросенок, — это его допроситься нельзя. — Все только о поросенке думаешь, а что двор разваливается, так ничего? Ученье шло плохо. Вечером, положив голову на раскрытую книгу, усталый от хозяйских забот, Ленька крепко засыпал, и снился ему обновленный двор, с новыми крашеными воротами, где он, большак Ленька, встречает вернувшегося отца. А в школе, держа перед собой его тетрадку, Татьяна Андреевна хмурила густые темные брови и, пытливо глядя ему в глаза, говорила: — Ленишься ты, что ли? Не стыдно тебе, Леня?* * * Захрустела на зубах сладкая, подмороженная рябина. Застыла обледенелая земля, вытянулись и побелели голые кусты. Ночью выпал снег. Село стало ослепительно белым, праздничным. И у Леньки на душе был праздник. Он шел с почты, пряча за пазухой нераспечатанное письмо. Это было первое письмо от отца, и Ленька торопился домой, чтобы прочитать его вместе с матерью.
Из-за угла выскочил соседский Генька и, вытащив из-под полы что-то длинное, завернутое в мешок, таинственно сообщил: — Ружье достал. Зайцев стрелять пойду. — Зайцев? — Ленька усмехнулся. — Да их и нету нигде сейчас. — Нету? — Генька нагнул голову и зашептал ему на ухо: — Куда ни повернись — зайцы! — Да на что они тебе? — удивился Ленька. — Как — на что? Мясо есть будем, а из шкуры шапку сделаю! — Шапку? — переспросил Ленька, припоминая, что отец тоже собирался пойти на зайцев, чтобы делать ребятам шапки. — Ну да, шапку! — обрадовался Генька. — Что ни заяц, то шапка! Пойдешь? — Ну тебя… — засмеялся Ленька. — Что мне, делать, что ли, нечего? Вот от отца письмо пришло! — похвалился он, ощупывая конверт.* * * В письме отец обращался к Леньке, как к взрослому, называя его большаком. Читая, Ленька кивал головой и вставлял от себя: «Ладно!» Он гордился, что отец доверял ему и надеялся на него. Описание первых боев, в которых уже участвовал отец, наполняло Леньку гордостью. «Будем бить до последнего конца», — писал отец. «Точно», — сжимая кулаки, отвечал ему Ленька. Мать слушала письмо, собрав вокруг себя всех детей. В письме отец спрашивал про каждого, называя Нюрку Анной Павловной. Анне Павловне было три года. Она чмокала пухлыми губами, терлась об юбку матери и заглядывала ей в лицо. Двух девочек-двойняшек звали в семье общим именем Манька-Танька.Беленькие курносенькие двойняшки всюду ходили, держась за руки, ели из одной миски, тихо играли за широкой кроватью, шепотком о чем-то советуясь друг с другом. Плакали они и смеялись тоже вместе. Стоило одной засопеть носом и всхлипнуть, как другая широко раскрывала глаза и разражалась громким плачем. Глядя друг на дружку, они могли часами выть на всю избу. И теперь, не сводя глаз с матери, они как будто только и ждали знака, чтобы присоединить к ее слезам свой дружный рев. Восьмилетний Николка, старший после Леньки, услышав свое имя, ежился от смущения и виновато косил по сторонам голубыми глазами. — Разрюмился! — презрительно бросил ему Ленька. — Только и умеешь, что хныкать. Он был недоволен, что Николка мало помогает ему в хозяйстве и лениво выполняет его приказания. Слушая письмо, мать всплакнула, а двойняшки залились громким плачем. Чтение было прервано; Ленька схватил обеих сестер, посадил их на колени и, топая ногами, загудел на всю избу:
— Ду-ду-ду! Поезд идет! Двойняшки, подпрыгивая, стукались лбами. Плакать им было некогда. Подкинув несколько раз, Ленька поставил обеих на пол и снова принялся за чтение письма. После этого он долго ходил по избе, обдумывая все свои дела и чувствуя необходимость сейчас же, немедленно проявить себя большаком и хозяином. — Что ты как маятник, прости господи! — сердилась мать. — «Маятник, маятник»!.. — ворчал Ленька, выволакивая из-под лавки старый ящик с пыльными прошлогодними валенками. — Зима на дворе — вот что! — Сама знаю, что зима, — вздыхала мать, перебирая вместе в Ленькой смятую старую обувь. — Давно ли отец покупал? Не напасешься на вас! Ленька вытащил дратву и неумелыми руками пытался чинить перепрелый войлок. — Шапки у Николки нету… Прошлогодняя износилась совсем. В чем ходить будет? — задумывалась мать. — Найдем! — хмурился Ленька и, забравшись на печь, долго сидел, обхватив руками острые коленки. «Что ни заяц, то шапка, — вспоминались ему Генькины слова. — Пойти надо», — решил он, прикрывая ладонью тяжелые веки.* * * На последнем уроке Татьяна Андреевна подошла к Лене и сказала: — После обеда зайди ко мне домой. Идти Леньке не хотелось. Еще на той неделе с большим трудом выволок он из сарая тяжелый ящик с гвоздями и инструментами, отобрал в сарае годные доски и отточил топор. Сделал он это потому, что в своем письме отец писал: «Кончится война… Вернутся домой люди. Сядем мы с тобой, Ленька, на трактор и промчимся мимо наших ворот в колхозное поле…» Ленька представил себе отца в военной одеже, гордо восседающего на тракторе, и озабоченно оглядел свои ворота… Обитые дождями доски почернели и перекосились, посредине зияла черная дыра… «Как же, промчишься мимо таких ворот! Починить бы их надо…» — подумал Ленька и побежал отбирать доски. Теперь уже несколько дней доски валялись посреди двора, рядом были брошены топор и рубанок, а около крыльца мокли под дождем гвозди… Мать, натыкаясь на ящик с гвоздями и разбросанные по двору доски, сердилась на Леньку: — Бессовестный! Людям пройти нельзя! На безделье дела себе ищет. Никакого покоя нет от тебя! Ленька молчал и не сдавался. Ходил советоваться к кузнецу, лазил с топором и гвоздями, засорял двор стружками. Отрываться сегодня от работы ему не хотелось, да и боялся он идти к Татьяне Андреевне, так как сам знал, что с учебой у него неладно. Но делать было нечего.