Файл: Черная свеча Высоцкий Владимир.pdf

— Дай сюда бой! — потребовал, протягивая руку к картам, Верзилов. — Пусть кто другой сдаст. Только не Гнус, конечно.
— Ты за кого меня держишь, фуфлышная рожа?! — побагровел Филин, и именно в тот момент одна из карт скользнула в рукав его клетчатой рубахи, а остановившиеся глаза с холодком смотрели на сердитого Степана.
— Ладно, — Степан был раздвоен, но говорил уже в несколько извинительном тоне. — Дай!
Затем заглянул в карты, оттолкнул плечом Гнуса, попросил ещё.
— На валете жируешь, Стёпа.
— Не твоё дело. Бери своё.
Упоров мысленно повторил его слова: «Не твоё дело. Это их игра». Но явственно ощущал щекочущую нервы неприязнь к Филину. Тому потребовалось чуть больше времени, чтобы сменить карту. Потом они упали перед очумелым Верзиловым двумя тузами:
— Приятного аппетита!
— Вам поперчить, али так слопаете? Легавый буду! — проворковал счастливый Гнус,
подвигая поближе к Степану клетку с крысой.
— Жри! — Филин воткнул перед собой нож и мгновенно обрёл наглую уверенность хозяина положения. — Жри, крысоед! Скидки не будет!
Его голос действовал на Упорова, как оскорбление в собственный адрес, а перекошенная рожа победителя вызывала отвращение. Он, кажется, видел, что стояло за тем бесноватым торжеством, и всеми силами сдерживал желание нарушить молчание, определённое неписаным законом зоны.
Степан попытался разжать западню. Крыса хватала его за пальцы. Зэк отдёргивал руки, а
Филин продолжал кричать, подпрыгивая на нарах:
— Хавай! Хавай, паскуда!
Тогда произошло что-то не входившее в расчёты Вадима. Подобное уже случалось редко, но почти всегда вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения.
Неуловимо опасный крен души. Состояние без выбора, готовое жестоко ему отплатить.
Он натянул сапоги, спрыгнул с нар, подвинув плечом хохочущего Гнуса. Встал перед
Филином, как встают перед врагом.
Вор был чутьист: злобствующая весёлость осыпалась с его серого лица. Он перевёл взгляд в сторону ножа, но на наборной ручке уже лежала ладонь Лысого.
— Что тебе надо, комсюк? — спросил Филин, но спокойствие было ненатуральным. — Твой кент попал за всю мазуту. Хочешь войти в долю?
Бывший штурман наконец-то объяснил себе свой поступок: он не мог простить ворам пережитого в камере смертников. Оно осталось при нем, неоплаченное, затаившееся, как слепая ярость слепого зверя.
— Мужиков казачишь, Миша? Делай это честно…
Вадим достал из кармана Филина пиковую шестёрку, положил на стол.
— Шутку принимаем, — вовремя вмешался все оценивший Лысый. — Не проканало, и ладно.
Но расчёт по уговору.
— Зажмёт, — хмыкнул Лука, потерявший на войне под Сталинградом руку. Он и без руки продолжал воевать, чувствуя себя героем, о чём рассказывала фронтовая газета. — Вор-то
Михаил латаный. Цельности в ем нету…
Филин откинул вправо голову, показав однорукому свирепый взгляд, сказано, однако, было без лишних чувств:
— За меня, как за вора, обрубок, не тебе решать. Но об этом опосля потолкуем…
Без робости оглядел каторжан и через силу улыбнулся Верзилову:
— Хотел тебе кусок мяса уступить. Не проехало — схаваю сам. Держи её тюрьму, Гнус!
Филин рывком распахнул западню, хватко поймал кинувшуюся навстречу крысу. Зверёк,
вереща дурным голосом, заворотил оскаленную пасть, вонзил в палец жёлтые зубы. Вор побледнел от боли, исступлённо колотя свободной рукой по столу, вскочил, распахнул рот,
без раздумья сунул туда крысиную голову. Кости визжащей твари хрустнули. У зэков по перекошенным рожам пробежала судорога. Филин жевнул ещё раз, бессмысленно, дико
Soklan.Ru
103/246

глядя на одуревшего Гнуса. Тогда из его вздрагивающего рта потекла крысиная кровь…
Вор глотал куски облепленного грязной шерстью, горячего мяса, хрипло дыша, не сводя с
Гнуса полных отчаянного упрямства глаз.
Несколько раз его одолевала тошнота. Мясо лезло обратно, вываливаясь кроваво — серой массой за губу. Он замирал, пережидая приступ с запавшими глазами, и медленно начинал жевать снова.
Пока он ел, троих стошнило, некоторые, чтобы не видеть крысиной пытки, спрятались под одеяло с головой.
Но те, кто продолжал наблюдать за трапезой, уже не сомневались — Филин её дожуёт.
Только неизвестно другое — как оно ему зачтётся, и уж наверняка кто-нибудь из злоречивых втихаря попрекнет: Крысоед!
Не более чем через полчаса Филин бросил перед потрясённым Верзиловым облезлый хвост с торчащим на выходе белым хрящом:
— В расчёте, Степан. За вором долгов не бывает.
Последнюю фразу он произнёс, глядя в сторону вернувшегося на нары Упорова. Не торопясь собрал карты, едва сдерживая глубокие позывы тошноты, пошёл к выходу, механически прихватив из руки Лысого нож.
Зэки смотрели ему вслед с угрюмым спокойствием.
Они его уже не осуждали. Вор шагнул в холодный туман утра, и через пару шагов,
скорчившись, начал изрыгать содержимое протестующего желудка на затоптанный сотнями ног снег.
— Невкусная попалась, — зевнул бельмастый Чарли.
— Все было по правилам, — сказал для всех и в первую очередь для себя Лысьш.
— Как ещё воры посмотрят… — посеял сомнения Гнус, сочувственно поглядывая на
Упорова. — В непонятное залететь можно.
— Мерзкопакостный ты человечек, Гнусков, — Лука подпёрся единственной рукой, говорил полулёжа. — В сучьей зоне сукам литерил, в воровской ворам служишь.
— Это когда же я с суками якшался?! — взвился оскорблённый Гнусков.
— На Ягодном бой им колол. Вспомнил, гадёныш?!
Гнусков схватил кочергу, но Верзилов поймал его за руку и без видимого усилия, словно из пращи камень, метнул кулак. Федор ударился головой о нижние нары, сполз на заледенелый пол барака. В тусклом зеркале помутневших глаз таилась недавняя злоба…
— Чарли, — спросил у бельмастого сочувствующий ворам враг народа по кличке Тяп-тяп, —

— Я?! Я брешу?! — Чарли был готов расплакаться. — Чтоб ты знал, вражеская морда, у меня в своё время было три партийных билета и орден Ленина! Не веришь мне, давай спросим у Ключика.
Чарли ткнул локтем в бок спящего зэка и прошептал:

— Ключик, голуба моя, где волына Мундепча?
Спящий мгновенно сбросил одеяло, оглядывая барак мутными глазами, начал натягивать ватные брюки, служившие ему подушкой.
— У Настеньки стебанули билеты! — радостно сообщил ему Чарли.
— Что? Зачем будишь, дурогон?!
— Враги народа интересуются фигурой Феликса. Купить хотят.
Ключик посмотрел в полном недоумении на наглого и серьёзного Чарли, морща и без того измятый лоб. Сообразив в чём дело, выругался:
— Дурак! Тебе лечиться надо.
И снова спрятался под одеяло прямо в ватных брюках.
— Кремень: такого тремя пайками не расколешь, — сокрушался Чарли. — Сам железный,
что твой Феликс, у которого он фигуру увёл. Это ещё что! На Иркутской пересылке деда встречал. Помнишь, Гнус, он вес Сталина с царём путал?
Едва пришедший в себя Гнусков хотел отмахнуться, но, уловив общий интерес, сказал:
— Ну, как же? Иван Иванович Калита.
— Верно. Почтеннейший человек. Так тот Иван Иванович… — Чарли оглянулся по сторонам,
перешёл на полушёпот, едва шевеля синими губами: — Ильича от триппера врачевал.
Партийная тайна, и потому прошу…
— Иди ты?! — Верзилов перестал чинить сапог, уставился на Чарли. — На ком же он словил эту заразу? Занятой такой человек. Неужто на Надежде Константиновне?!
— Не, — покачал головой Чарли и вздохнул, глубоко переживая трагедию вождя, — была в
Питере одна шлюха, Революцией звали…
— Замолчи, звонок поганый! — Лука сунул под матрац целую руку, выхватил припасённый на всякий случай железный прут — Не пятнай человека! Он как лучше хотел!
— Напрасно вы, Лука Романович, проявляете не свойственные советскому человеку звериные инстинкты. Что касается Владимира Ильича, так он тоже живым был…
— Для меня Ильич и сегодня жив! Он — совесть нашего государства!
— Согласен! А раз живой, значит, хочется. Верно, сидельцы? Тебе же хочется. Руку-то,
сказывали, о член стёр. Говоришь — на фронте утерял.
— Ах ты, дезертир поганый!
Верзилов едва успел поймать за ногу кинувшегося на Чарли Луку и водворить на место.
Бельмастый укоризненно скривился:
— Э-э-эх! Вижу, какой вы ленинец. Поди, и книжек его не читали. Ильич, между прочим,
писал в седьмом томе на девятой странице…
— На какой?! — поразился осведомлённостью Чарли бородатый бандеровец, изучавший в лагере по букварю русский язык.
— На девятой, сказано! Чую, Грицко, невнимательно читаешь труды Основателя. А голова у тебя совсем пустая, и туда не только Ленина, Маркса вместе с бородой затолкать можно, хоть он и алкоголик.
— Маркс — алкоголик?! Гоношишь, пивень хромой!
— А пол — Германии кто споил?! Наши пролетарии, думаешь, по трезвости забузили?!
Большевики водку закупили у царя, потом сказали: «Вся власть — Советам! Гуляй, рванина,
от рубля и выше!»
— Ты за водку опосля расскажешь, прежде скажи, что он у той книжице на девятой странице писал? — осторожно поинтересовался из угла спаливший по пьянке сельский совет старичок.
— Он писал… — зэк взялся расставленными пальцами правой руки за лоб и задумался,
нагнетая интерес. — Чо писал… А! Это была гениальная мысль. Троцкого едва кондрат от зависти не хватил. Они же кантовались с Картавым, пока власть брали, а как взяли — дружба врозь и кто кого сгребёт…
Soklan.Ru
105/246

— Ты скажешь, что он там писал?! — не вытерпел Верзилов.
— Ну, ты даёшь, Степан! Кто ж того не знает?! Прямо так и написал с характерной для себя прямотой и краткостью: «Мусора, руки прочь от Чарли!»
После этого зэк не смог сдержаться, захохотал, вытирая слезы и приговаривая:
— Бляди дурные, сидят по ленинским заветам — и у него же правду ищут!
Первое время болтовня Чарли занимала Упорова, но, постепенно отстраняясь от барачных разговоров и злого веселья, он вспоминал, что портрет Ленина появлялся в их доме всякий раз перед приездом отца. Строгий. в длинной кавалерийской шинели и с орденом на широком отвороте, он поднимался по высоким ступеням крыльца, придерживая левой рукой саблю. У
отца были большие, сильные руки, на них удобно сидеть, ощущая тёплую надёжность. От него пахнет вчерашней вечеринкой красных командиров и распускающейся во дворе сиренью.
И в тот раз отец высоко его подбросил, он стал выше деда и улыбающейся мамы. Он летал до тех пор, пока ему не стало страшно. Затем они остановились у портрета бородатого человека с цепкими глазами, чуть прищуренными и лукавыми. Мальчик впервые увидел их так близко, перестал смеяться… У отца напряглись руки, стали неудобными, жёсткими,
чужими, это были руки, выполняющие неприятную обязанность. Глаза напротив продолжали разглядывать мальчика с требовательной строгостью, ему захотелось опуститься на землю.
Он по-детски просто и правильно оценил приближение насилия и тоже сжался, как отец, они уже были едины в чувстве, но один собирался солгать, другой был ещё слишком мал, чтобы понять назначение лжи.
— Кто это? — отец подносит мальчика вплотную к портрету.
— Ленин, — произносит он, отвечая глазам напротив.
— Дедушка Ленин. Ну скажи: дедушка Ленин.
— У меня есть дедушка. Мне хватит.
— Ленин — дедушка для всех советских детей. И для тебя.
— Мне другого не надо.
Отец едва справляется с раздражением. Он — командир, привык, чтобы его слушались, и сам умеет слушаться. Голос звучит с натянутым спокойствием:
— Ильич был очень добрым человеком, другом детей. Великим революционером и мыслителем. Ленин думал о твоём будущем.

— Мой дед сказал — нашу церковь сломал Ленин. Это правда, папа?
Взгляд отца блуждал по окнам, он силился найти убедительный ответ, а щеки его уже не дышат весной и сиренью, сквозь поры, пробивается устойчивый запах конского пота. Такой же свежий, острый запах отец приносил с собой после учений, вместе с пылью на хрустящей портупее и ножнах сабли.
На этот раз отца привёз блестящий автомобиль, но запах конского пота остался при нем и стал ещё более резким, после того как он не смог справиться с вопросом сына. Красный командир был растерян, вместе с тем — сердит. Быстро опустил мальчика в не успевшую остыть постель, молча пошёл в гостиную. От резкого звука шпор неприятно тренькает в ушах.
Что-то произошло, отчего хочется плакать или вскочить и нарисовать поссорившему их
Ленину рога. Мальчик прячет лицо в мягкую подушку. Наступает темнота, поверх которой остаётся напряжённый детский слух.
Наверное, сердитый там, в гостиной, но в детской просто голос без окраса, сказал:
— Ты мог не делиться своими соображениями относительно Ленина с внуком. Он — вождь. Я
сражался под его знаменем и за его дело.
— Твой вождь, Сергей, ты и объясняй. Для меня он — мучитель русского народа, палач царской семьи. Нынче мой вождь — Иисус Христос. За ним иду!
Отец что-то переставил с места на место с насильственным стуком. Теперь они говорят громко, забыв о затаившемся внуке и плачущей маме.
«У них разные вожди и разные иконы. У дедушки — Христос с добрыми, страдающими глазами. Он никогда не молится перед хитрым Лениным. Наверное, не любит… Почему же папа ничего тебе не ответил? Сомневается? Не верит? Он боится… А ещё красный
Soklan.Ru
106/246

командир!»
— … Моя революция -революция Ильича! Она справедлива по своей сути, и потому в ней принимают участие миллионы…
— Обманутых! В городе сто безумных атеистов разграбили, закрыли церковь, куда ходили тысячи верующих. Это революционно, но несправедливо.
— Подумай о внуке, — устало просит отец, — ему с тем именем жить…
— Не приведи Господи!
«Ты пошёл по пути отца, чтобы убедиться в правоте деда, они поделили твою душу, и она сама решила, что ложно, что истинно. Нет, душа в сомнениях», — думая о своём, зэк видит,
как кто-то пытается открыть примёрзшую дверь барака. Она подаётся с пятого раза.
Пряча в вязаную варежку нос, входит Лысый. Разговоры прекращаются, все смотрят на бригадира со сложным чувством беспокойного несогласия, словно он уже сказал что-то противное их внутреннему состоянию. Бугор молчит до тех пор, пока не подходит к дышащей жаром печке, слова его, как всегда, объясняют немногое:
— Хотят с тобой побазарить, Вадим.
Сам распростёр над печкой руки, обнимая её спасительное тепло. Упоров поднял брови,
желая тем изобразить вопрос, однако расспрашивать Лысого о подробностях не стал, потому как понял — дело серьёзное, огласке не подлежит. Он оделся, не дав никому повода усомниться в абсолютном спокойствии, после чего они пошли, сопровождаемые недоуменным, граничащим с обидой молчанием.
На дворе стояло полное безветрие. С сухим треском маленькими бомбочками лопались на морозе камни в заброшенном карьере, точь-в-точь, как воздушные шарики в руках озорного мальчишки. Прописанное на свалке вороньё куда-то подевалось, лишь часовые на вышках,
по-лагерному «попки», пускали из высоких воротников тулупов тонкие струйки пара, охраняя покой преступников по сокращённому графику.
— В такую стужу умирать легко, — сказал, думая о своём, Лысый. — На Юртовом мой земляк
Никола голяком вышел, через полчаса звенел, как железный.

— Играл плохо?
— Не, тоска одолела. Мы идём, Вадим…

— Знаю. За Филина разговор будет?
— За него. Чтоб ты знал — я их предупредил о мнении мужиков. И подниму бригаду, если разбор пойдёт не в ту сторону.
— Поднимешь тех, кто поднимется…
Упоров с силой дёрнул на себя кованую ручку обитой старыми телогрейками двери. Воры сидели вокруг покрытой грязной льняной скатертью стола.
«Портрета Ильича вам только не хватает. — Вадим глянул на них без страха, памятуя о пережитом в камере смертников. — Это вы передо мной виноваты, не я!»
Абрам Турок, зарезавший на Воркуте трех сук, показал им место, куда можно сесть, и,
прикусив золотым зубом мундштук папиросы, сказал щербатому зэку со шрамом на подбородке:
— Ты короче можешь? Базар твой уже слыхали.
— Я такой же вор, как и ты, Турок.
— Опять за себя!
— Пусть говорит, Золотой, пусть, — куда-то в стол пробурчал Дьяк, — в БУРе намолчался.
Пусть говорит…
Золотой с благодарностью кивнул Никанору Евстафьевичу и продолжил, заметно торопясь все объяснить подробно:
— Пушок занырнул в зону уже ссученным. Но воры за то не ведали. Потом он пьёт с Кисой, а когда тот вырубается, мажет ему очко солидолом и зовёт воров. Вот, говорит, гляньте: Киса
— пидор…
— Киса?! — схватился за голову Жорка-Звезда. — Да таких воров в Союзе по пальцам пересчитать можно.
— Пил с сукой, однако, — уронил как бы невзначай опасный для всех своей
Soklan.Ru
107/246