Файл: Черная свеча Высоцкий Владимир.pdf

руководить. Лично я…
— Тебя это не касается, — будущий бугор оценил взглядом вислозадого Дорошева. — Тобой руководить не берусь. И ещё некоторых посмотрю в работе.

— То есть как это не касается?
— Просто! Не возьму, и баста! Был бы ты любитель, пожалуй, взял. Но ты — профессионал.
Работу с обманом путаешь. Это судьба. Это навсегда. И закрой рот!
Пётр Николаевич Дорошев рот не закрыл. Он дёрнул резким движением полы пиджака,
говорил, чуть приклацивая челюстями:
— Вы дискредитируете партийных выдвиженцев! За такое надо к стенке ставить! Ваша буржуазная мораль станет известна в компетентных инстанциях!
— Глохни, трумень! — Никандра толкнул Дорошева. — Сидишь за взятки, сука, а хипиш поднял, будто Христа с креста снимал!
— Вижу! Все вижу: бандеровец с бандитом спелись, хотят повести за собой рабочий класс!
Товарищи!
Ключик с размаху вонзил перед его сапогом топор в бревно, и оратор мигом замолчал,
уставившись на улыбающегося Андрея.
— Здоровая критика до тебя доходит, — Ключик подмигнул Дорошеву. — Значит — не потерянный ты человек. Заходи к нам, как исправишься окончательно. Так, мужики, кто идёт пахать с Фартовым? Без Столба с Лукой — единогласно. Ты-то зачем грабку тянешь,
аферист? Сказано — не берет!
— Базар окончен. Айда работать, мужики!
Упоров почувствовал прикосновение к плечу и от скопившегося внутри напряжения резко обернулся… перед ним, неловко улыбаясь, стоял однорукий минёр Лука. Он был униженно сконфужен и без толку теребил пустой рукав гимнастёрки, по-видимому, желая обратить на этот факт внимание нового бригадира. Бывший минёр был чем-то неуловимо похож на начинающего нищего перед первой просьбой о милостыне. За ним толклись трое зэков со счастливыми лицами уверенных просителей.
— Нервы вот подводят, Вадик. Износился в трудах да войнах, — начал объяснять Лука. —
Ты тож не сахар, так и получилось несогласие…
— Короче можешь?!
Культяпый съёжился, как от удара, но всё-таки опять запутался в объяснениях:
— Дети… трое их на жинкиной шее, а она одним глазком в могилу смотрит. Силы кончаются.
Ты же знаешь — русские бабы, они за ради детей себя не щадят…
— О детях мне не говори. О себе скажи — что надо!
— Слышь, бугор, хай с нами пашет Лука. В обузу не будет, — вмешался в разговор плешивый, с потёками пота на груди зэк.
— Здесь меня знают, Вадим. Увечье моё фронтовое уважают…
Лицо бывшего минёра начало терять углы, и по глубоким морщинам по-детски легко скользнула слеза. Зэки, уже сбросив улыбки, закивали бритыми головами, выражая свою солидарность, тени их, плотно прилипшие к красноватой земле, тоже кланялись в сторону тени бугра.
Упоров смотрел на минёра и видел, как тысячи таких вот укороченных вечной нуждой патриотов поднимаются в ржавом свете закатного солнца из струпьев окопов, бегут, загребая рваными сапогами уставшую от безделья, жирную землю. Впереди них, на том чудесном вороном коне, отец с обнажённой шашкой: «Ура»! Ему даже показалось, что плачущий Лука сейчас распахнёт свой морщинистый рот и закричит это самое «ура!»
Отвоевали себе тюрьмы, лагеря, несчастных детей и жён… Искалеченная наивность. Ты строишь, воюешь, защищаешь, охраняешь и одновременно сидишь в огромной тюрьме с удивительно поэтичным названием — Россия.
— Нет! — говорит Упоров в заплаканные глаза минёра. — Два раза не повторяю, но тебе скажу, чтобы ты запомнил: нет!
Чувствует озноб от враз похолодевших взглядов просителен, знает — они не должны видеть твоих переживаний. Все надлежит пережить в себе, спокойно, тогда зэки постоят, пошмыгают
Soklan.Ru
142/246

носами и, склонив к земле лица вечерними подсолнухами, разойдутся без слов, без угроз.
Останется одно лицо с грязными потёками по небритым щекам, глаза, подслеповато моргая,
глядят ему в спину с мольбой и упрёком…
«Мы все зажгли не ту свечу, — пытается освободиться от груза совершенного зла Упоров. —
Целый народ! Вся страна! Потому и потёмки нас окружают, живём на ощупь, не пытаясь разглядеть сквозь чёрный чад: кто там взобрался на верхние нары, чтобы вершить твою собственную судьбу? Откуда они берутся? И ты туда же… за ними, ну зачем?» Вопрос к самому себе таинственно повращался вокруг его головы, давя с ощутимой болью на виски.
Потом это слегка озлобленное любопытство сменило другое состояние души: жалко калеку,
так жалко, что хочется заплакать вместе с ним. Хочется простить, догнать, обнять, покаяться и получить очищение, всем открыть слепоту собственного сердца. Так просто…
Но тогда ты уже — не бугор.
— Они убьют тебя…
Голос оскорбительно равнодушен, хотя и твёрд. Ничего не объясняет, лишь констатирует то,
что непременно произойдёт. Рок.
— Ворам сейчас надо думать о собственной безопасности. — Упоров не упрямится, ему хочется немного поиграть, чтобы предугадать развитие событий. Он — в сомнениях…
— Они убьют тебя, — шея Лысого осталась в прежнем положении, как не изменилась и интонация голоса.
Никандра замер. Он всегда делал так, по-звериному неожиданно, если речь шла о чём-то очень серьёзном.
Вадим оценил — последнее предупреждение. Надо решать. С хрустом сцепил за спиной пальцы, взглянул в низкое небо, по которому ветер гнал в сторону тундры растрёпанные тучи.
— Мне нужен твой совет…
Никандра немного расслабился, облокотился плечом на штабель крепёжных стоек,
сероватое лицо его покрылось лёгким румянцем, и крупный розовый нос перестал выделяться самостоятельной кочкой.
— Пока ты будешь им нужен…
— Но могу и не пригодиться?!
Движением блохастого пса Лысый коротко почесал за ухом, улыбнулся ленивой улыбкой:
— Можешь. Возьми в бригаду Никанора.

— Слыхал, что говорили мужики на спиногрызов?
— Не глухой. Потому и не советую тебе брать шелупонь, навроде Психа или Голоса.
— Голоса как раз и возьму.
— Интересно.
И Никандра в самом деле поглядел на Вадима с неподдельным интересом:
— А что?! Здесь ты прав. Евреев просто не люблю…

— За что?
— За что все их не любят? Завидуют, должно быть. С зависти все и идёт. Голоса оставь:
такой ловкий ум отдавать в чужие руки не годится.
— Дьяка тоже не годится отдавать? — Упоров улыбнулся.
— Сходка решила, — вздохнул Никандра. С ним тебе будет удобно. Это с одной стороны… С
другой, постарайся, чтоб его лукавая честность не стала твоей собственной.
Упоров осторожно провёл ладонью по бревну, не сводя с Никандры отсутствующего взгляда:
— Возьму, пожалуй. Деваться некуда. Перевоспитаем. Ха-ха!
— Тебя попросят взять ещё двух жуликов. Блатные они — при нем.
— Одного. Хрен пройдёт той шпане! И торгов не будет, иначе свалю с бригадирства. Я же —
лучший проходчик на Колыме.
Мимолётом запустив в ноздрю мизинец, Лысый опять замер. Упоров наблюдал за ним терпеливо, зная — бывший бугор думает в его пользу.
— Оно-то правильно… — желтоватые глаза Никандры задержались на собственной руке, —
им только повадку дай. Ты вот что, скажи Голосу — берёшь его при том условии, если не будет тех двоих крадунов. Он им непременно вправит этакое важное и утешительное фуфло.
Soklan.Ru
143/246

Профессор, хули скажешь?!
— Протолкнуть попробую. Спасибо.

— Да ладно. Давай без нежностей. Кто ложит в бригаде, знаешь?
— Кроме Гнуса, ещё Сверчок, кажется, балует доносом, Петюнчика уже нет. Все, кого знаю.
— Сверчок по мелкости и злобности душевной донести может. Легачева Федьку, шепелявый такой, из завязавших воров…
— Знаю, со мной в одной лаве был.

— Что с ним собираешься делать?
— Ничего. Новые придут — знать не будешь. Эти хоть пашут.
— Во! — Лысый остался им доволен — Всякая страсть должна отступить перед благоразумием Мужики нынче испугались. Это хорошо, но не прочно. Помоги им в себя поверить. Все, Вадим. С Божьей помощью на свободе встретимся.

— Думаешь?
— Знаю. У меня бабка — гадалка, я — любимый её внук. Давай обнимемся.
Они обнялись. И тот, который был почти свободен пошёл, заслонив на какое-то время новому бригадиру серый отвал, где по берегу мутной речки копошились с лотками зэки, и синий горизонт за двумя рядами колючей проволоки. Упоров не сумел приглушил, в себе зависть к нескладно шагающему, так до конца и не понятому человеку. Хотел догнать его,
пойти рядом, хотя бы до вахты. Но сдержался и стал думать о Лысом как о несчастном поселенце, ведущем Стеснённую жизнь за зоной. Зависть не покинула его…
— Плохими чувствами живёшь, Вадим, — сказал тогда он вслух, — радоваться надо: одним свободным стало больше!
Радость тоже не приходила: чужое, оно чужое и есть…
Но в общем что-то менялось, хотя бы в таких осязательных чертах лагерной жизни, как отношение к хорошо работающим зэкам. Его спросил косолапый лейтенант из нового пополнения:

начальник, обещали нам в новом году технику…
— Обещал?! — полковник вытянул губы и убрал со стола руки. — С вами, однако, не разговоришься, Упоров. Допустим, он вам нужен, репутация фашистского прихвостня вас не смущает?
— Все сидим на общих основаниях, гражданин начальник…
— А Дьяков, это же смешно!
Губарь поднялся, жестом подчеркнул своё окончательное несогласие:
— Человек, живущий по законам уголовного мира. Что он будет у вас делать? Наши с вами цели и цель Дьякова диаметрально противоположны. Вы — показательная бригада! Скажите честно…
— Заключённый Дьяков встал на путь исправления, гражданин начальник!
— Я просил — честно! — Губарь взял карандаш, торцом стукнул по крышке стола. — Вы должны понять…
— Простите, гражданин начальник, — зэк говорил волнуясь, и Губарь поверил в искренность его переживаний. — Мне не обязательно вас понимать, но обязательно слушаться. Я,
конечно, не смею настаивать…
— Продолжайте, продолжайте, Упоров, — кивнул начальник колонии, наверное,
догадываясь, о чём пойдёт речь.
— Если бы вы попробовали меня понять. Администрация принимает решения, за которые нам, работягам, приходится иногда платить жизнями.
Губарь смотрел на заключённого с некоторым сочувствием, между ними кончилось молчаливое противоборство. Сейчас полковнику, наверное, и вправду было жалковато человека, на которого он решил поставить.
— Мы подумаем, — произнёс он вполголоса. — Говорите — встал на путь исправления? Хе!
Прямо анекдоты какие-то в моем кабинете, сказки для взрослых идиотов!
— Для вас, может, и сказки, гражданин начальник, меня же просто грохнут. — Он ждал, что полковник вскочит, закричит, одним словом, начнёт доказывать ему — власть на Кручёном находится в его руках, он — Хозяин!
Ничего подобного не произошло. Губарь недовольно пошевелил седыми бровями и спокойно сказал:
— Действительность, к сожалению, не всегда подчиняется закону… Хорошо, что вы не стали темнить. Тут есть ещё одна сомнительная личность.
Начальник лагеря склонил голову набок. Улыбка была где-то внутри, под мундиром с широким рядом орденских колодок на левой стороне. Заключённый, однако, чувствовал — он улыбается, иронично и не зло.

— Вы — верующий, Упоров?
— «Религия — опиум для народа», гражданин начальник. — Вадим знал, о ком пойдёт речь,
затягивал время, обдумывая ответ.
— Я насчёт этого попа, как его фамилия… — Губарь глянул в бумаги. — Тихомирова.
Придётся объясниться.
— Святое дело начинаем, гражданин начальник: без попа неловко.
Недавнее понимание распалось. Зэк почувствовал и сжался.
— Вы хитрец. Смотрите, не перехитрите самого себя!
Полковник вынул из кармана носовой платок, прикоснулся к глазам.
— Плохая шутка, гражданин начальник. Виноват. В воскресенье из тюрьмы привезли разную накипь. Этого, из попов, никто не хотел брать: тощой…
— Вы были с ним знакомы раньше? — перебил Губарь.
— Два раза виделись. Смирный он…
— Ну, хорошо. Бог с ним, с попом. Я вспомнил насчёт промывки с подачей на промприбор бульдозерами. Нужны специалисты…
— Четверо из бригады помогают ремонтировать бульдозеры.
— Ловкачи, — в голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Вообще полковник уже выглядел слегка разочарованным или даже насторожённым. — Будем думать, и про рекорды
Soklan.Ru
145/246

я запомню.
— Через полгода, гражданин начальник, они — наши. Можете не сомневаться, — очевидно,
он тоже занервничал, наблюдая перемены в Хозяине.
Полковник поднялся. Ястребиный взгляд скользнул поверх головы заключённого. Сухой твёрдый палец нашёл кнопку вызова, и когда открылась дверь, Губарь кивнул:
— В зону…
Приёмная встретила зэка блеском офицерских погон.
Погоны плавали по просторной приёмной, как рыбки в аквариуме. Офицеры излучали потное тепло, слегка подслащённое дешёвым одеколоном. Лица у них были несколько отрешённые,
словцо все они несли здесь святую бесприбыльную службу по воспитанию подрастающего поколения. Подвижники в погонах…
Разговоры прекращаются. Офицеры уступают ему дорогу с брезгливым видом, как прокажённому, и думает он о них уже так, как думал всегда: «Волки переодетые!»
Сходка вынесла приговор. Слух эхом прокатился по баракам, и многие, кто мог рассчитывать на воровское внимание, провели ночь без сна. Утром все смотрели в сторону покрытой ссохшейся травой площадки, куда обычно выносили трупы. Площадка была пуста. И кто-то сказал:
— Сорвалось…
Его поправили с деликатным намёком, но без грубости:
— У них не сорвётся: был приговор.
Ожидание затягивалось. Вскорости ещё новость: воровской этап на Золотинку уходит с развода. Самый цвет собирают. Зашелестел Кручёный шепотками тайных расчётов.
Карточные должки, прошлые обиды. Суетились пока без крови в обычных рамках лагерных отношений: с разбирушками и редким рукоприкладством. Все происходило под контролем тихой, но убедительной силы с её изворотливым здравомыслием и беспощадной жестокостью, именуемой не иначе как воровской справедливостью. Сидельцы на Кручёном были в основном из тяжеловесов, а коли срок долгий, грешок почти за каждым числится:
грешны люди по своей природе. Грешок к грешку, клубочек получается. Какую ниточку ни дёрни, глядишь — на другом конце кто-то крайним оказался. Жертвой, то есть. Потому перед отправкой переживаний у всех хватало.
Упоров не сомневался — его судьба в кармане у Дьяка. Отвернуться от неё на этот раз будет очень даже нелегко. Подвешенное состояние вызывало в нём странное или, может быть,
естественное желание быть поближе к своей беде, и он неотрывно следил за поведением урки. Тот сидел себе на завалинке нынче уже бывшего воровского барака, с неуязвимой простотой деревенского зазывалы мучая струны старой балалайки костяным смычком,
напевая занудным басом:
Светит месяц!
Светит ясный!
Сидевший рядышком Соломон Маркович подпевал не омрачённым тоской расставания фальцетом, уложив своё мелкое глазастое лицо в хрупкие ладони научного работника.
Получалось не очень стройно, зато трогательно.
Чуть поодаль, через пролом в завалинке, в начищенных прохорях, с платочками,
по-блатному — марочками, повязанными на грязные шеи, сидело ещё человек шесть из особо приближённых воров, с одинаково задумчивыми улыбками изысканных ценителей пения.
«Со стороны глянешь — путевые люди», — подумал Упоров и, подмигнув Голосу, сел прямо на землю.
После того, как была исполнена, опять-таки дуэтом, песня про замерзающего в степи ямщика, Никанор Евстафьевич отложил балалайку, а Соломон Маркович притворно смахнул набежавшую слезу и высморкался.
Дьяк толкнул профессора в бок локтем, сказал так же певуче, будто продолжая концерт:
Soklan.Ru
146/246