ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 06.12.2023
Просмотров: 2202
Скачиваний: 43
ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.
то же незлобное выражение, с которым появился в камере, и, не обращая внимания на жестикулирующего грузина, шагнул за порог.
— Дорогой, — донеслось уже из коридора. — Я живу в мире со своей партийной совестью.
— Как же отец Макарий?
— Вах! Бах! Сплетни!
Заключённый номер 753 не знал, что Зураб Шалвович исповедуется в 47-й камере у отца
Макария и это стало предметом разговоров и поводом для доносов.
Заключённый думал о своей дальнейшей судьбе, и когда за спиной раздался голос
Казакевича, вздрогнул от неожиданности:
— Вы что, на самом деле побили негра-чемпиона?
— Я же сказал, гражданин начальник, — нокаутировал в четвёртом раунде.
— А начальника спецотдела?
— В первом…
Казакевич хохотнул и прикрыл дверь.
— Устать!
Крик бьёт по расслабленным нервам. Заключённый не сразу находит себя в реальном мире.
Цепкая рука старшины сдёргивает его с нар. Шлёп! Удар плашмя о цементный пол приводит зэка в чувство, но человек ещё лежит у яловых сапог надзирателя сырой тряпкой.
Притворился.
— Устать! Сказано!
Пидорко кричит для повышения чувства собственного достоинства. Он вкладывает в крик скрытую ярость за перенесённые от начальства оскорбления и желание ещё раз убедиться,
что кто-то стоит ниже. Старшина, в сущности, не такой уж злой человек, просто жизнь его украшена единственным для души удовольствием, и если его можно получить так легко,
почему нет?
— Слушай сюды, 753-й! Ну, чо чухаешься?! Ушибси, цаца! Уразумей — каково хорошим людям от твоих кулаков! Тебе велено отсель убираться. Хватить жировать на дармовых харчах! Ты даже враг-то не настоящий! Туфтовый вражина! Вещи е? Тоды повертайся.
Спеленаем тебе крылышки.
Наручники лязгают с тупой уверенностью собачьей пасти.
— Выходи!
В коридоре ждёт Казакевич. Тонкое лицо лейтенанта коробит полусонная гримаса недовольства: рано подняли. Он вяло отбрасывает гибкую плеть руки, указывая направление зэку.
— Не оборачиваться! По сторонам не смотреть!
Прямой жёлтый тоннель покрыт литыми щитами в рубчик. Двери камер слегка утоплены в стене. Коридор напоминает гнойный свищ в каменном теле тюрьмы.
753-й упёрся взглядом в жирные лопатки шагающего впереди надзирателя. Неокрепшие после сна ноги шаркают но неровностям цементного пола. Шаги Казакевича звучат, точно на параде, чётко, и заключённый мучается желанием подстроиться под этот шаг. Начинает задыхаться от дурацкого напряжения и столь продолжительной ходьбы.
Бум! Бум! Бум!
Ударный звук подбитых каблуков стаптывает мозг, и тело начинает слегка покачивать в стороны. Наконец лопатки идущего впереди надзирателя замерли. Заключённый с хрипом втянул в себя воздух.
— Стоять!
Условный стук в квадратное оконце. Глаза из открывшейся амбразуры осмотрели всю группу.
— Номер?
— 753-й!
— Упоров Вадим Сергеевич?
— Так точно!
Его лицо сверено с фотографией. Дверь ушла в жёлтую стену почти бесшумно, и забытый
Soklan.Ru
16/246
— Дорогой, — донеслось уже из коридора. — Я живу в мире со своей партийной совестью.
— Как же отец Макарий?
— Вах! Бах! Сплетни!
Заключённый номер 753 не знал, что Зураб Шалвович исповедуется в 47-й камере у отца
Макария и это стало предметом разговоров и поводом для доносов.
Заключённый думал о своей дальнейшей судьбе, и когда за спиной раздался голос
Казакевича, вздрогнул от неожиданности:
— Вы что, на самом деле побили негра-чемпиона?
— Я же сказал, гражданин начальник, — нокаутировал в четвёртом раунде.
— А начальника спецотдела?
— В первом…
Казакевич хохотнул и прикрыл дверь.
— Устать!
Крик бьёт по расслабленным нервам. Заключённый не сразу находит себя в реальном мире.
Цепкая рука старшины сдёргивает его с нар. Шлёп! Удар плашмя о цементный пол приводит зэка в чувство, но человек ещё лежит у яловых сапог надзирателя сырой тряпкой.
Притворился.
— Устать! Сказано!
Пидорко кричит для повышения чувства собственного достоинства. Он вкладывает в крик скрытую ярость за перенесённые от начальства оскорбления и желание ещё раз убедиться,
что кто-то стоит ниже. Старшина, в сущности, не такой уж злой человек, просто жизнь его украшена единственным для души удовольствием, и если его можно получить так легко,
почему нет?
— Слушай сюды, 753-й! Ну, чо чухаешься?! Ушибси, цаца! Уразумей — каково хорошим людям от твоих кулаков! Тебе велено отсель убираться. Хватить жировать на дармовых харчах! Ты даже враг-то не настоящий! Туфтовый вражина! Вещи е? Тоды повертайся.
Спеленаем тебе крылышки.
Наручники лязгают с тупой уверенностью собачьей пасти.
— Выходи!
В коридоре ждёт Казакевич. Тонкое лицо лейтенанта коробит полусонная гримаса недовольства: рано подняли. Он вяло отбрасывает гибкую плеть руки, указывая направление зэку.
— Не оборачиваться! По сторонам не смотреть!
Прямой жёлтый тоннель покрыт литыми щитами в рубчик. Двери камер слегка утоплены в стене. Коридор напоминает гнойный свищ в каменном теле тюрьмы.
753-й упёрся взглядом в жирные лопатки шагающего впереди надзирателя. Неокрепшие после сна ноги шаркают но неровностям цементного пола. Шаги Казакевича звучат, точно на параде, чётко, и заключённый мучается желанием подстроиться под этот шаг. Начинает задыхаться от дурацкого напряжения и столь продолжительной ходьбы.
Бум! Бум! Бум!
Ударный звук подбитых каблуков стаптывает мозг, и тело начинает слегка покачивать в стороны. Наконец лопатки идущего впереди надзирателя замерли. Заключённый с хрипом втянул в себя воздух.
— Стоять!
Условный стук в квадратное оконце. Глаза из открывшейся амбразуры осмотрели всю группу.
— Номер?
— 753-й!
— Упоров Вадим Сергеевич?
— Так точно!
Его лицо сверено с фотографией. Дверь ушла в жёлтую стену почти бесшумно, и забытый
Soklan.Ru
16/246
запах извести напомнил о доме детства. После стальной коробки камеры комната показалась огромным залом, и каждый предмет на фоне свежевыбеленных стен смотрелся с поразительной чёткостью.
В центре небольшой, обтянутый дерматином стол, рядом с ним — кудрявый лейтенант с погасшей папиросой во рту. На скамье, что у самой стены, сидел уже переодетый заключённый с типичной уголовной рожей, которой он всячески старается придать скорбное выражение. По обеим сторонам зэка — два охранника с автоматами. В левом углу, почти напротив стола, — поставленный на попа гроб, который создавал настроение торжественности, какой-то недоговорённости, словно сейчас должен появиться его будущий жилец или хозяин.
Упоров не успел додумать до конца эту деталь.
— Распишитесь здесь, товарищ лейтенант, — дежурный ткнул пальцем в раскрытый журнал.
Вадим натянул пахнущие прогорклым жиром ватные брюки, широкую, но без пуговиц,
телогрейку. Сапоги были стоптаны внутрь, ноги болтались в них, сдирая кожу о жёсткие ранты. Он поднял на дежурного глаза.
— Чо копаешься, мудило?! На вот, да побыстрей!
Дежурный бросил ему две скрипящие от грязи и пота портянки.
В центре небольшой, обтянутый дерматином стол, рядом с ним — кудрявый лейтенант с погасшей папиросой во рту. На скамье, что у самой стены, сидел уже переодетый заключённый с типичной уголовной рожей, которой он всячески старается придать скорбное выражение. По обеим сторонам зэка — два охранника с автоматами. В левом углу, почти напротив стола, — поставленный на попа гроб, который создавал настроение торжественности, какой-то недоговорённости, словно сейчас должен появиться его будущий жилец или хозяин.
Упоров не успел додумать до конца эту деталь.
— Распишитесь здесь, товарищ лейтенант, — дежурный ткнул пальцем в раскрытый журнал.
Вадим натянул пахнущие прогорклым жиром ватные брюки, широкую, но без пуговиц,
телогрейку. Сапоги были стоптаны внутрь, ноги болтались в них, сдирая кожу о жёсткие ранты. Он поднял на дежурного глаза.
— Чо копаешься, мудило?! На вот, да побыстрей!
Дежурный бросил ему две скрипящие от грязи и пота портянки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 ... 42
— Треножить будете? Из-за спины Казакевича вынырнул вездесущий Пидорко, весело заворковал: — А як же! Цен вот дюже бегучий. Давай сюды, 753-й! — Он уже не 753-й, — поправил весёлого надзирателя Казакевич, несколько раздосадованный его действиями. — Он — заключённый Упоров Вадим Сергеевич. — Ишь ты, подлюка, фамилию заработал. Все одно стреножим! Хлопцы, где ваши обручальные колечки? Сейчас мы их, шакалов, повенчаем. Носатый конвоир стряхнул сон, молча достал из рюкзака кандалы. — Ну, теперь я за тебя спокоен, гражданин баклан. И повернувшись к сидящему со скорбным выражением лица зэку, приказал: — Встань, мерин! Лицо зэка начало розоветь. Он, поменяв скорбное выражение на злую гримасу, ответил грубо: — Ты меня не выкладывал, мусор вшивый! Сидящий с правого бока конвоир среагировал первым, он припечатал кулак к его переносице, а онемевший от наглости старшина только успел поддеть падающее тело сапогом. — Ну, вот, — кудрявый лейтенант брезгливо передёрнул плечами, — опять задержка. И натянув на голову шапку, распорядился: — Веркопуло, заканчивайте передачу. Я — в машине. Он кивнул Казакевичу, пошёл к боковой двери, натягивая на ходу меховые рукавицы. Ноги заключённых стянули кандалами. Упоров перекинул вялую руку подбитого зэка через плечо, потащил почти волоком. Звезды он увидел неожиданно. Он их больше никогда не видел такими. Они были крупные,как показалось, зеленые. Но главное — они были настоящие, на настоящем холодном,бесконечно глубоком небе. От свежего воздуха голова наполнилась хмельным звоном, а лёгкие сжались, и Вадим закашлялся. Три шага до стоящего во дворе тюрьмы «воронка» даются с трудом. Щёлкнул замок. Тот конвоир, что первым ударил арестанта, открыл зарешеченное оконце, предупредил: — Ведите себя тихо, подлюки! Машина вздрогнула. Избитый выругался и потряс головой. — Одыбал? — спросил Упоров. Ответа не последовало, лишь засаленный рукав телогрейки медленно, как-то неуверенно стёр с лица кровь. Рёв задыхающегося на подъёмах мотора жестоко резал слух, после тихого сейфа это оказалось невыносимым испытанием, и он зажал уши руками. В конце концов дорогаSoklan.Ru17/246
выправилась, тогда же он увидел или, скорее, почувствовал взгляд сокандальника.
— Эй, как тебя? — пришёл из угла осторожный вопрос. — Какой масти будешь, мужик?
Упоров повернул к нему отсутствующее лицо, долго не убирал взгляда, рассматривая чахлого, но довольно молодого человека, прежде чем ответил:
— Сам по себе. Без масти. Зовут Вадим.
— Фраер, значит, — облегчённо улыбнулся побитый. — Моя кликуха — Каштанка. Должен знать.
— Не знаю.
— Понятно, там, где ты отдыхал, одна масть — враги народа. Для тебя назовусь просто —
Федор. Но ты точно — фраер?
— Сказано тебе — без масти.
— Так не бывает, Вадик! У всех есть свой цвет: мужик, фраер… Это близко и не противопоказано. Лишь бы не сучня или беспредел, хотя и это близко.
Федор шмыгнул распухшим носом, сморщился, но разговор продолжил:
— Позволю полюбопытствовать: а в замок-то с чем попал?
— Не знаю.
— И статью забыл, конечно? Ты меня за кого держишь? Срок-то хоть помнишь?
— Четвертак.
— Солидно…
Каштанка заёрзал на месте, даже немного просветлел лицом.
— Без компании содержались или как?
— Полтора года один.
— То-то я смотрю, вы немного не в себе. Прибацанный малость.
Машину подбросило на ухабе. Каштанка лязгнул зубами, закричал:
— Права украл, сука! Забыл, кого везёшь?!
Упоров улыбнулся. Это была первая улыбка за последние полтора года. Он даже сам не поверил, но ведь действительно улыбнулся просто потому, что было весело…
— Оживаете понемногу, — подметил изменение сосед. — У меня все наперекосяк. Как вспомню про трюмиловку… Эх, проскочить бы Линьковый!
— Что это такое — трюмиловка? — среагировал на незнакомый термин Упоров. — Сам-то я моряк, бывший, конечно…
— Он, Господи! — притворно встрепенулся Каштанка. — С таким тёмным фраером в одних кандалах! На вашем языке это называется перевоспитание, на нормальном — ссучивание:
бьют до тех пор, пока не сдохнешь или их сучью веру не примешь.
— Вас могут поставить перед выбором?
Каштанка вдруг утратил петушиную дерзость, горестно усмехнулся, и на впалых шеках его проступила заметная бледность:
— Мне что… мне выбирать не из чего: я вор, Вадим…
Наконец машина остановилась, по мотор продолжал работать, как в ознобе, потряхивая железный кузов «воронка».
— Спокойно, Жулик, спокойно, — кто-то в темноте успокаивает собаку. Она рычит, утробно сбрехивая коротким густым лаем.
Дверь с грохотом выпала в ночь. Ночь похожа на сплошной кусок чёрного льда. На Колыме темнота особенно плотная перед рассветом.
Вспыхнул фонарь. Яркий свет резанул по напряжённым глазам зэков. А следом металлический голос выкликнул:
— Заключённый Вадим Сергеевич Упоров!
— Я!
— Заключённый Опенкин Федор Маркович!
— Здесь, гражданин начальник. Не волнуйтесь.
— А куда ты денешься, говно в кандалах?!
Он ещё что-то хотел добавить, но вспыхнувший собачий лай заглушил голос, и только немного погодя раздалась команда:
Soklan.Ru
18/246
— Эй, как тебя? — пришёл из угла осторожный вопрос. — Какой масти будешь, мужик?
Упоров повернул к нему отсутствующее лицо, долго не убирал взгляда, рассматривая чахлого, но довольно молодого человека, прежде чем ответил:
— Сам по себе. Без масти. Зовут Вадим.
— Фраер, значит, — облегчённо улыбнулся побитый. — Моя кликуха — Каштанка. Должен знать.
— Не знаю.
— Понятно, там, где ты отдыхал, одна масть — враги народа. Для тебя назовусь просто —
Федор. Но ты точно — фраер?
— Сказано тебе — без масти.
— Так не бывает, Вадик! У всех есть свой цвет: мужик, фраер… Это близко и не противопоказано. Лишь бы не сучня или беспредел, хотя и это близко.
Федор шмыгнул распухшим носом, сморщился, но разговор продолжил:
— Позволю полюбопытствовать: а в замок-то с чем попал?
— Не знаю.
— И статью забыл, конечно? Ты меня за кого держишь? Срок-то хоть помнишь?
— Четвертак.
— Солидно…
Каштанка заёрзал на месте, даже немного просветлел лицом.
— Без компании содержались или как?
— Полтора года один.
— То-то я смотрю, вы немного не в себе. Прибацанный малость.
Машину подбросило на ухабе. Каштанка лязгнул зубами, закричал:
— Права украл, сука! Забыл, кого везёшь?!
Упоров улыбнулся. Это была первая улыбка за последние полтора года. Он даже сам не поверил, но ведь действительно улыбнулся просто потому, что было весело…
— Оживаете понемногу, — подметил изменение сосед. — У меня все наперекосяк. Как вспомню про трюмиловку… Эх, проскочить бы Линьковый!
— Что это такое — трюмиловка? — среагировал на незнакомый термин Упоров. — Сам-то я моряк, бывший, конечно…
— Он, Господи! — притворно встрепенулся Каштанка. — С таким тёмным фраером в одних кандалах! На вашем языке это называется перевоспитание, на нормальном — ссучивание:
бьют до тех пор, пока не сдохнешь или их сучью веру не примешь.
— Вас могут поставить перед выбором?
Каштанка вдруг утратил петушиную дерзость, горестно усмехнулся, и на впалых шеках его проступила заметная бледность:
— Мне что… мне выбирать не из чего: я вор, Вадим…
Наконец машина остановилась, по мотор продолжал работать, как в ознобе, потряхивая железный кузов «воронка».
— Спокойно, Жулик, спокойно, — кто-то в темноте успокаивает собаку. Она рычит, утробно сбрехивая коротким густым лаем.
Дверь с грохотом выпала в ночь. Ночь похожа на сплошной кусок чёрного льда. На Колыме темнота особенно плотная перед рассветом.
Вспыхнул фонарь. Яркий свет резанул по напряжённым глазам зэков. А следом металлический голос выкликнул:
— Заключённый Вадим Сергеевич Упоров!
— Я!
— Заключённый Опенкин Федор Маркович!
— Здесь, гражданин начальник. Не волнуйтесь.
— А куда ты денешься, говно в кандалах?!
Он ещё что-то хотел добавить, но вспыхнувший собачий лай заглушил голос, и только немного погодя раздалась команда:
Soklan.Ru
18/246
— Выходи!
Зэки спрыгнули на землю, загулявшую под ногами зыбкой болотной шубою. Огни лагеря горели совсем близко. Сырая метель перечёркивала их тусклый свет строчками липкого весеннего снега. Отблеск лучей прожектора лежал на затворах автоматов охранников,
одинаково безликих и молчаливых.
Каштанка опять шмыгнул разбитым носом, как можно любезней поинтересовался у того, кто назвал его «говном в кандалах»:
— Гражданин начальник, место не шибко знакомое. Что это за командировка?
— Повылазило, не видишь — Кручёный! Ты ж тута ужо блатовал тем годом. Ну и память!
Дрочишь, поди, часто?
— Все по распорядку, гражданин начальник. А верх чей на Кручёном?
Гражданин начальник расплылся в довольной улыбке, в этот момент с вахты крикнули:
— Прекратить разговоры! Дежурный, принять двоих по спецнаряду.
Ветер ударил снежным зарядом в провода, они загудели голосом затухающего колокола.
— Шагом марш!
В помещении вахты было жарко. Солдаты спали вокруг круглой печи на лавках. Один из них,
с курносым веснушчатым носом, вскочил при появлении зэков, уставился непонимающим взглядом.
— Вы чо гремите? Вы чо шум поднимаете?! — с трудом проговорил он заспанным голосом,
взглянув на кандалы, смачно потянулся. — Козырные, видать, изловились. Все равно не гремите. Поспать дайте…
Калачиком улёгся на лавку, поджав под себя ноги.
Тотчас заснул здоровым, молодым сном.
Упоров едва подавил в себе желание подойти к печке, прижаться спиной к её нагретым кирпичам, вбирая живительное тепло измученным телом. Он смотрел и искренне завидовал беззаботному сну солдата: в такие сны приходят загорелые девки, их можно любить открыто,
как любят только в сытых снах, да ещё где-нибудь в далёкой деревне без сельсовета…
Из боковой комнаты вышел коренастый лейтенант в небрежно накинутой на плечи шипели.
Глубокие залысины придавали его совсем юному лицу выражение взрослой озабоченности,
отчего лейтенант был похож на играющего в шахматы малолетнего вундеркинда.
Дежурный остановился перед кандальниками, начал покачиваться с пятки на носок.
— Душевно с вами побеседовали, Опенкин, — произнёс он насмешливо, но без улыбки. —
Свои или…
— Ваши, гражданин начальник. Почерк не узнаете?
— Значит, заработал!
И уж забыв о побитом воре, уставился на второго заключённого, слишком спокойного, чтобы лейтенант мог в это поверить.
— У вас, Упоров, было время подумать о своей судьбе. Советую не примыкать ни к каким группировкам, особенно к тем, к которой принадлежит этот тип…
Телефон за дверью прервал это нудное наставление. Короткий сигнал перешёл в дребезжащий металлический хохот.
— Снимите кандалы, — лейтенант говорил уже с порога боковой комнаты. — Обоих — в карантинный барак.
Он пробыл в комнате не более минуты и снова появился на пороге, но без шинели.
— Старшина Мякшин! В шестом бараке — труп. Убийцу — в карцер!
— Взвод! — рявкнул пожилой старшина, застёгивая широкий офицерский ремень. — В
ружьё!
Солдаты загрохотали сапогами и, разобрав оружие, выбежали на улицу.
Носатый конвоир терпеливо дождался их ухода и, подавив зевок, скомандовал зэкам:
— Руки — за спину!
Снял кандалы, положил их в рюкзак и кивнул в сторону двери с короткой табличкой: «Стой!
Предъяви пропуск!»
Рассвет уже подбил соболиную шубу ночи голубым песцом молодого утра. Стало
Soklan.Ru
19/246
проглядней, и фигуры часовых на вышках обозначились застывшими куклами. Звёздный свет пошёл на убыль, растворяясь в робком рождении дня, звезды посерели какой-то чахоточной серостью, смотреть на небо стало неинтересно.
Вадим вспомнил своё последнее утро во Владивостоке с такими же серыми звёздами на небе. Он возвращался на корабль по утренним улицам вместе со старым официантом ресторана «Золотой Рог», и тот устало кивал на копошившихся в подворотнях дворников:
— Вдивляюсь! Нет, это меня просто поражает!
Раньше каждый дворник мечтал найти золотой червонец, который потерял пьяный купец.
Интересно, что ищет советский дворник?
Ему объяснили в кабинете следователя — и про дворников и про многое другое, о чём он шутливо спрашивал у своих клиентов.
Взволнованный старик попросил воды, ему дали в лоб, и задавать вопросы стало некому…
«Дед мог обслужить в долг, — думал заключённый, шагая по мёрзлой дорожке. — Если бы такой нашёлся среди чекистов и дал тебе в долг немного свободы… Недельку! Нет,
маловато. Хотя бы месяц, и можно досиживать. Дурак! Ты ещё сидеть не начал!»
От внутренних переживаний он даже не почувствовал, как его обыскали у входа в карантинный барак.
Двери барака открылись после двух длинных звонков и удара по рельсу. На пороге возник высокий простуженный старшина, кашлянув в кулак, спросил с раздражением в хриплом голосе:
— Кого ещё тут черти принесли?
— Двух прими, Кокошкин. По спецнаряду прикатили.
— Масти какой?
— Один из воров, Каштанка это. Другой — политический из замка.
— Шмонали?
— Да. Оттуда чо привезёшь?
— Есть ловкачи… Из замка? — бубнит Кокошкин. — По запарке небось залетел. Оттуда добры-то не возвращаются.
— Залетел, как положено, гражданин начальник, — не утерпел задетый небрежным тоном старшины Каштанка.
— А ты вообще глохни! Не то под раздачу попадёшь!
«Не стоило с ним заводиться», — подумал Упоров, наблюдая за тем, как старшина поднимает задвижку и смотрит в камеру. После этого повернул в замке ключ, отбросил со звоном засов.
— Входите, членоплеты!
Они вошли и остановились в шаге от порога. За спиной лязгнул засов.
Камера встретила новичков выразительной, насторожённой тишиной. Но тишина была нетерпеливой, а потому скоро кончилась, и Каштанка, чуть ёрничая, проговорил:
— Приветствую уважаемых каторжан!
Ему не ответили. Тогда он повернулся к Упорову и сказал:
— Нс обижайтесь: народ устал на трудовой вахте!
Вадим пожал плечами, продолжая осматриваться.
Камера была опоясана двухъярусными нарами, сколоченными из толстого листвяка.
Посредине стол, привинченный к заплёванному полу массивными болтами.
Справа от двери параша, на ней старый узбек, сохранявший вид почтённого аксакала.
Пахло человеческим потом, прелой кожей, ещё чем-то всегда тюремным, наверное, потным страхом.
Вадим остановил взгляд на задумчивом узбеке, и тот сразу начал тужиться, имитируя запор.
Каштанка неожиданно психанул:
— Да что это за кодляк, в котором нет места приличным людям?! Или вам глаза не служат?!
В левом углу на верхних нарах, где двое играли в карты, закрутили головами. Не принимавший участия в игре громадный зэк с наколотой на щеке бабочкой потребовал с угрозой:
Soklan.Ru
20/246
Вадим вспомнил своё последнее утро во Владивостоке с такими же серыми звёздами на небе. Он возвращался на корабль по утренним улицам вместе со старым официантом ресторана «Золотой Рог», и тот устало кивал на копошившихся в подворотнях дворников:
— Вдивляюсь! Нет, это меня просто поражает!
Раньше каждый дворник мечтал найти золотой червонец, который потерял пьяный купец.
Интересно, что ищет советский дворник?
Ему объяснили в кабинете следователя — и про дворников и про многое другое, о чём он шутливо спрашивал у своих клиентов.
Взволнованный старик попросил воды, ему дали в лоб, и задавать вопросы стало некому…
«Дед мог обслужить в долг, — думал заключённый, шагая по мёрзлой дорожке. — Если бы такой нашёлся среди чекистов и дал тебе в долг немного свободы… Недельку! Нет,
маловато. Хотя бы месяц, и можно досиживать. Дурак! Ты ещё сидеть не начал!»
От внутренних переживаний он даже не почувствовал, как его обыскали у входа в карантинный барак.
Двери барака открылись после двух длинных звонков и удара по рельсу. На пороге возник высокий простуженный старшина, кашлянув в кулак, спросил с раздражением в хриплом голосе:
— Кого ещё тут черти принесли?
— Двух прими, Кокошкин. По спецнаряду прикатили.
— Масти какой?
— Один из воров, Каштанка это. Другой — политический из замка.
— Шмонали?
— Да. Оттуда чо привезёшь?
— Есть ловкачи… Из замка? — бубнит Кокошкин. — По запарке небось залетел. Оттуда добры-то не возвращаются.
— Залетел, как положено, гражданин начальник, — не утерпел задетый небрежным тоном старшины Каштанка.
— А ты вообще глохни! Не то под раздачу попадёшь!
«Не стоило с ним заводиться», — подумал Упоров, наблюдая за тем, как старшина поднимает задвижку и смотрит в камеру. После этого повернул в замке ключ, отбросил со звоном засов.
— Входите, членоплеты!
Они вошли и остановились в шаге от порога. За спиной лязгнул засов.
Камера встретила новичков выразительной, насторожённой тишиной. Но тишина была нетерпеливой, а потому скоро кончилась, и Каштанка, чуть ёрничая, проговорил:
— Приветствую уважаемых каторжан!
Ему не ответили. Тогда он повернулся к Упорову и сказал:
— Нс обижайтесь: народ устал на трудовой вахте!
Вадим пожал плечами, продолжая осматриваться.
Камера была опоясана двухъярусными нарами, сколоченными из толстого листвяка.
Посредине стол, привинченный к заплёванному полу массивными болтами.
Справа от двери параша, на ней старый узбек, сохранявший вид почтённого аксакала.
Пахло человеческим потом, прелой кожей, ещё чем-то всегда тюремным, наверное, потным страхом.
Вадим остановил взгляд на задумчивом узбеке, и тот сразу начал тужиться, имитируя запор.
Каштанка неожиданно психанул:
— Да что это за кодляк, в котором нет места приличным людям?! Или вам глаза не служат?!
В левом углу на верхних нарах, где двое играли в карты, закрутили головами. Не принимавший участия в игре громадный зэк с наколотой на щеке бабочкой потребовал с угрозой:
Soklan.Ru
20/246