Файл: Черная свеча Высоцкий Владимир.pdf

— Очень рад, Семён Кириллович! — приветствовал начальника участка Упоров.
— Напрасно радуетесь, — пробурчал в ответ большой рыхлый человек с роскошной,
ниспадающей на плечи шевелюрой, — подводите меня, а числитесь в самых передовых.

Сознанье где ваше?
— Как можно? Такого человека!
— Вы же при мне сказали Ключникову, чтобы он подобрал людей для рытья могил, —
продолжал брюзжать с детской обидой Семён Кириллович. — Все бригады уже выделили, а
Ключников говорит: «У нас нынче никто умирать не собирается!»
— Андрей, — крикнул Упоров, — иди сюда! Ты почему не отправил людей рыть могилы?!
— Так ведь все живы — здоровы, слава Богу. У кого ни спрашивал — никто умирать не собирается.
— О будущем думать надо, заключённый Ключников, — решил показать характер при поддержке бригадира Кузнец, — с перспективой. Нельзя людей хоронить в старых шахтах.
Кощунственно!
— А что говорит партия? — ни с того ни с сего спросил Семена Кирилловича Ключник и хитро прищурился точно сам был парторгом. — На последнем Пленуме? А?!
— Что она говорит? — снизил тон начальник участка, обратившись взглядом за помощью к
Упорову. Тот только пожал в ответ плечами.
— Вот-вот! Не следите за развитием генеральной линии, потому и не прислушиваетесь к массам культ личности культивируете. Вы член партии?
— Кандидат уже полгода.
Упоров тихонько отошёл от беседующих думая что начальник участка — большой трус, а от таких чего угодно можно ожидать. Но людей послать придётся как ни крути…
— Кандидат! Тем более надо с массами советоваться. Газеты вы хоть читаете? — у Ключика был искренне озабоченный вид.
— Читаю, — оправдывался Семён Кириллович — когда есть время.
— Значит, у вас — склероз, — зэк похлопал себе по лбу ладонью. — Болезнь есть такая.
Ленин им тоже хворал, до того маялся, что забыл, перед тем как отбросить хвост, сказать этим полудурьям, куда нас вести. Они повезли на Колыму. А он наверняка думал про Крым.
Склероз! У меня на Мольдяке был кент из воров-идеалистов, так тот на сходках радовался, ну прямо как пионер: «Колыма — самая населённая часть планеты!» Будто это его личное достижение, будто партия здесь ни при чем. Вот такой был задавака. Грохнул его по запарке…
Семён Кириллович вздрогнул, судорожно проглотил слюну.
— Вы же знаете, как это делается?! Ну, не будем говорить о грустном, гражданин начальник.
Непременно займитесь материалами последнего Пленума. Принципиальный, взыскательный разговор, вдохновляющее постановление! А Никита Сергеевич! Слов нет. Трудно с ним империалистам…
— Да у меня тут тёща приехала, — заныл Семён Кириллович, — как снег на голову!
— О! Это почти война. Вы квартиру-то отремонтировали? Нет! Мы вам кое-что из мебелишки сообразим. Не надо паники, гражданин начальник. Свои люди не должны обижать друг друга отказами. Управимся с могилами…
— Да уж ладно — найду людей. Сниму с водокачки. Чифирят целыми днями и ничего не делают!
— Вы будете большим руководителем, Семён Кириллович, — проникновенно поведал начальнику участка Ключик, — большим! Верите — нет? Предсказал своему участковому трагедию. Все — в масть: пистолет потерял но пьянке. За тот пистолет меня и устроили… Ну,
всего вам доброго. Тёще привет передайте!
— Непременно, Ключников, непременно, — Семён Кириллович думает о брошенном вскользь предложении зэка, — мне бы в первую очередь — буфетик необходим: вся посуда на полу.
— Буфетик? О чем вы говорите?! Уже изготавливается.
Зэк — существо чутьистое, несмотря на беспородность, а порой и малограмотность,
Soklan.Ru
181/246

удивительно тонкое и наблюдательное. Неволя развязывает в нём проникающее тайномыслие. Чёрное оно, коварное, но существует, и им он нащупывает в другом человеке,
допустим, вольном, наличие притаившейся страстишки. Ведь в самой серединочке укрылось,
ан нет — распознал. Как удалось, сам себе разъяснить не может, и крадётся к ней лунатиком босиком по козырьку крыши. Куда ж тому дикому зверю до стоически терпеливого упорства лишённого судьбы каторжанина!
Все двойное в человеке — ловце: живёт в одном мире при строгом досмотре, а играет в другом, без образа, с холодным бесовским расчётом, зряче ориентируясь во внутреннем расположении жертвы, проникая всю глубину её тайны своим осторожным взглядом.
Вот он заприметил в темноте алмазно-чёрные глазки страстишки. Мягко поманил без звука,
без посул, одним внутренним намерением, чуть погодя, дыхнул на неё желанием ей угодить.
Она зашевелилась, поползла на призыв голодной змеёй. Вдруг замерла, как навсегда,
окаменела. Другой ловец не сдержится — схватит.
(Кто же змею хватает?!) И нет того ловца. Настоящий-то ловец, кому, может, и свобода не дороже самой игры, потерпит, помучается, не отзовётся на страсть собственную, будет терпеливо дожидаться взаимности и греть её, липкую, грязную, поощряя к доверию.
Аркадий Ануфриевич Львов не поделился даже со сходкою: каким чутьём коснулся паршивой склонности к извращениям начальника конвоя Лисина, о котором на Валаганахе говорили —
«человек без нервов». Нервы нашлись, страстишка обнаружилась. Вор не пошёл сообщать о ней в политотдел Управления, а сказал, передавая туалетное мыло и дорогой одеколон освободившемуся с поражением в правах Тофику Енгибаряну:
— Ты, красивый, сильный мужчина. Ты должен ему понравиться.
Тофик кивнул. Он знал, кому можно возражать…
— У тебя не должно быть срыва. Запомни — ты его любишь. О другом не надо думать.
Воспитанный, сдержанный Аркадий Ануфриевич был на этот раз почти жесток и выражался ясно: он ничего не сможет простить Тофику.
Бывший зэк сумел оказаться рядом с железным майором, а тот не сумел устоять перед искушением.
Страсть выпрыгнула из своего укрытия на волю, опрокинула в нём весь прежний порядок.
Настало время тайных свиданий, озорного любопытства, клятв и ревнивых взглядов. Позднее человек без нервов «сел на иглу». Он познал все сладости греха, и когда ему был предъявлен счёт, ответил согласием оказать услугу ворам. Не переживая, без маеты и сомнений, как будто ждал этой минуты, чтобы окончательно стряхнуть придуманные сложности, отдаваться целиком пороку. Лисин не юлил перед внезапно объявившимся
Львовым, потребовав дать слово вора. Аркадий Ануфриевич дал своё слово, хотя
«медвежатник» и не совсем вор, но не принял протянутой руки, плюнул под ноги растерявшегося майора со всем презрением, на какое был способен человек, уже ненавидящий своё создание.
Цель достигнута, победитель уходит оскорблённым…
Тогда-то, в день начала Петрова поста, и состоялся знаменитый воровской побег с рабочей зоны Валаганаха. Колыма замерла. Это тебе не оголодавшее мужичьё.
Каждый из девяти бежавших отдаст жизнь с пустой обоймой. У солдат в засадах от страха сводило челюсти, а якуты согласились травить беглецов только за дополнительную водку. У
Трех Сестёр, так звали три сопки, поросшие низкорослым стлаником, отстреливался Червяк,
экономно посылая пули в чекистов из-за каменной гряды. Две из них нашли цель прежде, чем
Серякин, тогда ещё старший лейтенант, без суеты и истеричного возмущения, кинулся к зэку,
расчётливо меняя направление бега. Бежал на смерть, уверенный — разминётся. Когда пуля прошелестела рядом с ухом, выстрелил сам. Червяк опрокинулся на стоящую за спиной берёзу и получил, не надо было дёргаться, ещё одну в живот.
Остальные беглецы вели себя получше, однако и их перестреляли. Всех, кроме одного…
Вахтанга Берадзе — красавца из Кутаиси, спасла любовь. Два месяца он жил на чердаке дома полковника Шитова, прислушиваясь к неясным шорохам за дощатой дверью, сжимая рукоятку пистолета, надеясь и презирая свою зависимость от чувства молодой женщины,
Soklan.Ru
182/246

которая была женой полковника.
Временами овчарка во дворе ловила его запахи, злобно лаяла, не понятая хозяином, вскинув вверх морду.
Дни сменяли ночи, бутерброды с колбасой — рыбные консервы. Он целился в дощатую дверь, когда она вздрагивала. Женщина входила с опущенными глазами, и, видя это чудо с особой воздушной статью, которой отличаются красивые женщины, знающие о своей красоте,
Вахтанг думал, что напрасно променял студию на острую профессию вора, клялся, что теперь, если Бог дарует ему свободу, будет рисовать только её, ту, что бесшумно пересекала расстояние, разделяющее старый диван с чердачной дверью, едва касаясь сухих опилок предназначенных хранить тепло её семейного очага
Женщина ставила перед ним еду, молча удалялась, унося с собой путаные желания:
признательность, сомнения и страх приговорённого к подозрению человека.
Он хотел её обнять, но боялся снять палец со списка пистолета. Вор ручался, однако не хотел делить мучения на двоих, а женщина жаждала принять эту ношу.
Он считал её не совсем нормальной, ребёнком не вызревшим во взрослого человека,
помогающим ему из чувства самоутверждения. Но чем больше Вахтанг думал о ней, тем настойчивей из тёмной бездны человеческого падения пробивался тихий свет надежды: на спасение грешной души, уже познавшей бескорыстие ближнего, уже готовой ответить на жертву полной взаимностью.
Он считал её не совсем нормальной… оно любили.
Она была женщиной, космически далёкой от земной логики, житейской мудрости скучных людей, как грешный ангел, кружа и ниспадая в глубину порочного желания посвятить свою жизнь этому угрюмому преступнику. Господь терпеливо ждал, покачни я блудничал — и ещё
не был изречён Его Суд, потоми падение казалось взлётом, овеянным благодатным настроением.
Все овеяно тайной и приятной, но щекотливо острой гармонией, когда взгляды заменяют слова.
Она была женщиной, космически далёкой от земной логики, не забывая при этом уносить с собой ведро с испражнениями беглого вора. Опустив глаза, чтобы не видеть его бессильного стыда.
Ровно через полгода после знаменитого побега чёрный «ЗИМ» Шитова доставил в
Магаданский аэропорт жену полковника и секретного порученца, поразительно похожего на дослужившегося до капитана Христа.
В левой руке офицер держал портфель, опломбированный, согласно инструкции по хранению и перевозке документов, двумя металлическими пломбами, правая находилась в кармане хорошо подогнанной шинели.
Все обговорено: он должен застрелить, если будет опознан, вначале таможенника, затем —
её и себя. Так они решили, ещё не связанные звучащими клятвами любви и физической близостью. Каждый уже прошёл своё личное испытание, стал причастником преступления общего, имя которому было — любовь. Следующее, опять же совместное, могло кончиться смертью. Они, однако, рискуют с таким естественным спокойствием, точно счастливые жители Будущего Небесного Града.
Слепцы…
— Здравствуйте, Вера Игнатьевна! — козыряет молодой женщине таможенник в засаленном френче и с положенной для начальства улыбкой.
— Здравствуйте, Липатов! Капитан Зафесов выполняет поручение полковника Шитова. Вот его билет и поручение.
— Зафесов? — Таможенник наморщил лоб, вспомнил: в каком журнале значится эта фамилия, раскрыл и попросил расписаться в графе вылета.
Подписи совпали. Сомнения остались. Без причины. И женщина это заметила. Она сказала несколько раздражённым голосом:
— Полковник срочно выехал в Сусуман с московскими товарищами, просил обеспечить порученцу приличное место в самолёте. Найти полковника в Сусумане можно по номеру
Soklan.Ru
183/246

прииска «Коммунар». Звоните!
— Ну, что вы, Вера Игнатьевна! В краску меня ввели.
Они стояли на пороге смерти, были удивительно красивы какой-то вдохновенной красотой.
Но почему-то этому факту старый служака не придал значения.
Возможно, он никогда не любил или любил что-нибудь преходящее: службу, Сталина,
Коммунистическую партию, те же тихие пьянки после работы в обществе жены, старшины
Пидорко, приглашённой на должность вахтёра.
— Ах! — говорила она, заламывая пухленькие ручки, совсем как Сильва из Хабаровской оперетты. — Что делаю?! Что делаю?! — Я старая больная женщина!
Эта фраза повторялась неизменно при каждом новом свидании, когда бдительный Пидорко уходил на внезапные проверки подчинённых, зажигая в Липатове тоже опереточное чувство.
Он хватал её за мясистые бедра, шептал, дыша чесноком и водкой:
— Да ты ещё хоть куда баба! Я бы на тебе даже женился, нельзя: из партии выгонят…
Любой гражданин, покидавший Магаданский порт, подвергался самому тщательному досмотру, проверке документов с наведением, при случае, необходимых справок.
Липатов окинул булыжным взглядом Зафесова и вдруг подумал, что где-то видел это лицо со всепрощающими глазами и мягко очерченным носом, слегка нависающим над твёрдой линией рта.
Пауза затянулась, капитан направил через карман ствол нагана в таможенника. Тот все вспоминает, пролистывая страницы памяти, пока, наконец, она не уводит его в детство, где он с облегчением находит двойника:
«Тьфу ты! — Липатов облегчённо вздыхает. — Он же на Бога похож! Вылитый Христос! Тот чуть подобрее. Перепугался — думал, что путное…»
— … Можете быть спокойны. Вера Игнатьевна: поручение полковника будет выполнено. Есть место в первом салоне.
— Мне что беспокоиться? — спрашивает она сонным голосом. — У меня своих дел хватает.
До свидания, Липатов. До свидания, капитан!
Зафесов, кивнув, без единого слова шагает за таможенником, ещё держа палец на спуске…
Через три дня Вера Игнатьевна все рассказала мужу. Как на исповеди: с побудительными мотивами, но без раскаянья и надежды на прощение. Он слушал, потягивая из хрустальной рюмки тёплый коньяк, издеваясь над своим рогатым оптимизмом. Илья Герасимович был уже седой, грузноватый чиновник, четверть века отслуживший на Колыме. Старый чекист ежедневно сталкивался с самыми низкими проявлениями человеческой натуры, имел опыт принятия самых беспощадных решений. Чему он мог удивиться? Измене совсем ещё юной жены? Смешно! Её просто не было.
И бандита Берадзе на чердаке дома тоже не было. Рекс успокоился, он уже больше не лает,
задрав вверх морду.
Огорчало другое: в этой тихой, навсегда покидающей его женщине жило что-то до боли земное, настоящее, что нельзя почувствовать беспечно равнодушным сердцем служаки, но можно понять, потеряв…
Её больше никогда не будет рядом. Полковник подумал о пистолете в левом ящике письменного стола, но открыл правый ящик и достал валидол. Её больше никогда не будет…
Всю долгую безупречную службу Илья Герасимович бдительно стоял на страже своего сердца, не допуская его к решению человеческих судеб, оттого разум был по-хозяйски расчётлив, угодлив и жесток. Сейчас оно просило сделать исключение…
Утром следующего дня они прощались: Вера Игнатьевна улетала на материк к заболевшей матери.
Полковник проводил супругу к трапу самолёта, склонив голову, поцеловал её холодную руку.
Прошло две недели с момента отлёта Веры Игнатьевны, и якут Иннокентий Чирков привёз начальнику отдела по борьбе с бандитизмом Морабели кисть Вахтанга Берадзе. Непривычно трезвый, сосредоточенный охотник ответил на все вопросы дотошного Важи Спиридоновича,
поставил свою подпись под протоколом, получил вознаграждение и, загрузив спиртом лёгкие нарты, умчался обратно в стойбище. Чья-то верная пуля нашла Иннокентия на спуске с
Soklan.Ru
184/246

перевала Шуктуй, но в Магадане об этом узнали только через полгода, когда труп охотника вытаял из-под снега, обглоданный голодными лисами.
Смерть Иннокентия успокоила Морабели: теперь он знал точно — кисть принадлежала
Берадзе. Можно было со спокойной совестью сдать дело в архив.
Тем временем Вахтанг с Верой Игнатьевной соединили свои судьбы. Их обвенчал сельский священник, после чего молодые поселились высоко в горах, куда никогда, не ступала нога
Закона. Вечером они трогали руками небо, утром опускали, руки в студёный ручей, и он уносил с охотой их небесное рукопожатие земным людям. Слов было по-прежнему мало, да и нужны ли слова в раю…
Пройдёт тридцать лет, прежде чем она закроет глаза удивительному художнику и будет жить одна среди его картин, зажигая перед ними, как перед иконами, свечи. На стол Вера
Игнатьевна ставит две чашки и две кружки. Она знает: он не мог её покинуть, просто переменил состояние, разве в этом дело? Главное, что рядом…
Рулетка, запущенная недобрым гением Аркадия Ануфриевича Львова, продолжала крутиться, ещё два участника игры, поставившие на один номер, разделили выигрыш пополам. Майор Лисин застрелился у себя дома в канун Великого Октября. Праздничная суета затёрла кончину «человека без нервов» между торжественными собраниями и распределением премий за бдительную службу. В тот же день Тофика Енгибаряна выловили в глубокой яме общественного туалета.
Причину смерти установить не удалось: от него плохо пахло, да и кому охота возиться —
праздник на носу!
Только любопытный Дьяк, прослышав про их трагическую кончину, умилялся, потчуя себя после баньки чаем:
— В аккурат, Ромео с Джульеттою, как по сказке, убрались. Во до чего людей любовь доводит…
И вдруг все ощутили беспокойство, словно каждому втихаря была обещана свобода. Хотя в натуральной жизни ничего подобного даже в намёках не значилось.
Вот, разве что Голос, возвратись однажды вечером из штаба, сказал: опыт бригады затребовали в Москву и не куда-нибудь, а в ЦК партии!
Вот и все. Делов куча — опыт затребовали. Шуму — не приведи Господи! Даже Дьяк, от которого никто никаких перемен не ожидал, и тот поменялся: хулиганить начал на старости лет, а по-лагерному — шутить.
В день какого-то святого, Никанор Евстафьевич никак его имя не мог вспомнить, подозвал
Гарика Кламбоцкого, пошептал на ухо артисту со смешком. Гак обычно в деревне о девках гадости говорят. Артист было заартачился, но, натолкнувшись на то, что глядело из глубины крепкого черепа вора, неохотно дал согласие. Топор, просвистев в нескольких сантиметрах от крупного носа начальника участка, на половину лезвия ушёл в сосновый столб подъёмника.
При этом все зэки сделали вид, что ничего не произошло…
Семён Кириллович стоял бледный, потерянный, с трясущимися руками, разглядывал кованое лезвие.
Вечером, перед концом работы, Зяма тронул начальника участка за рукав синей куртки,
деликатно вроде бы тронул, а глядит со всей возможной наглостью на его упущенное будущее и то, чему положено было оскорбиться: самолюбие, сила, достоинство свободного человека промолчало, иначе говоря — изменило гражданину начальнику в такой безобидной ситуации.