Файл: Художественное своеобразие повести Толстого Казаки.docx
ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 06.12.2023
Просмотров: 175
Скачиваний: 1
ВНИМАНИЕ! Если данный файл нарушает Ваши авторские права, то обязательно сообщите нам.
И все-таки не он, не Оленин, истинный герой толстовской повести. Ее герои-— казаки. Недаром повесть так и называется. По своему внутреннему складу «Казаки» произведение эпическое в несравненно большей степени, нежели психологическое. Н. Я. Берковский утверждал даже (несколько увлекаясь), что «Казаки» «близки патриархальному эпосу — гомеровскому».Повесть «Казаки», разумеется, не чисто эпическое произведение. Это эпос по преимуществу, по внутренней своей тенденции. В чистом виде в XIX в., да еще у такого писателя, как Толстой, эпос был бы просто невозможен. Но «Казаки» больше, чем какое-нибудь другое произведение Толстого, приближается к эпосу. Несомненно, что в «Казаках» есть и элементы Психологической повести. Их можно обнаружить там, где речь идет об Оленине. Но при всей его важности мир Оленина не находится на первом плане и для самого Толстого. и соответственно для читателя.Образ Оленина не является абсолютно новым. С чем-то похожим мы уже встречались у Толстого и в его биографической трилогии, и в «Утре помещика». Казаки же — это открытие, подлинно новое слово, новый, неведомый еще читателю мир. В конечном счете это и определяет наше восприятие произведения как эпического по преимуществу. К казакам, к народной массе и народным тинам обращено главное внимание как автора, так и читателей повести. Основной пафос «Казаков», основная, направляющая идея народная. Так именно бывает и во всяком произведении, которое тяготеет к эпосу. Так и в самом грандиозном, в самом значительном эпическом, замысле Толстого — в его романе «Война и мир».3. Фольклорные мотивы и архетипический мотив дурака в образе главного героя повести Л.Н. Толстого «Казаки».Согласно концепции В.Я. Проппа, можно выделить 7 видов действующих лиц, в зависимости от их функций:
Число «три» выступает не только в символике и религиозной мысли, но также в мифологии, сказках и легендах. Отсюда особая примета: «третий раз - удачный». В сказках герои имеют три желания, но исполняются они лишь на третий раз, для этого необходимо выдержать три попытки. Фольклор предусматривает трех царевичей, трех фей, тех ведьм и т.д.Данный мотив характерен для большинства волшебных сказок, достаточно вспомнить такие сказки, как «Сивка-бурка», «Царевна-лягушка», «Иван-солдат» и др. Главный герой чист душой, прост, наивен, вот за это-то и считают его дураком, но именно эти качества приводят героя к победе. Как и в русской народной сказке, в эпизоде вырисовывается фольклорный мотив: «Старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». «Дурак», потому что чистый, открытый, наивный, «все чему-то улыбается». Мы видим, что Оленин «был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший… «сидевший на печи», промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет еще не избравший себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший…» [Толстой, с. 210]. Иначе говоря, Оленин, подобно чудаковатому простаку, был весьма далек от какого-либо расчета и даже элементарного проявления рассудка «был… свободен…» [Толстой, с.210], «наделал много глупостей…» [Толстой, с. 212]. «Много глупостей» - это и долги портному суммой в 678 рублей, и позорный проигрыш г. Васильеву в карты в клубе, и униженные напрасные просьбы играть еще… Кроме того, он должен и Морелю, и Шевалье, и князю Д*** вследствие попойки с цыганами, где никто не выпил больше него, и где он сумел выучить цыган новой песне… И вот этот чудак, подобно сказочному Иванушке-дурачку, отправляется в далекий путь. Все далее и далее удаляясь от дома, Оленин мчится навстречу своей мечте, смутно, большей частью неосознанно, стремится к обретению душевной гармонии, к целостности, к внутреннему согласию. Он словно действует по сказочному принципу «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что». Сторона, куда посылается герой, именуется не тридесятым царством. Это величественный Кавказ с исполинскими горами и просторными степями, напоминающими эпическое «чистое поле». Герой словно попадает в иную реальность – из России в мир сказочного путешествия. Особую смысловую нагрузку здесь выполняют горы. Они принадлежат и небу, и земле и служат своеобразной границей, разъединяющей и собирающей миры.
«То, не знаю, что» оказывается чем-то, чего так не хватало в суетливой и душной Москве, и чего так просит душа. Это та целостность, гармония, согласие с собой и окружающим миром.Уже с самого начала своей поездки Оленин смутно предчувствует, что находится на правильном пути. Он предвосхищает эту гармонию: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал он к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе… И совершенно новое для него чувство свободы от всего прошедшего охватывало его между этими грубыми существами, которых он встречал по дороге и которых не признавал людьми наравне с своими московскими знакомыми. Чем грубее был народ, чем меньше признаков цивилизации, тем свободнее он чувствовал себя…» [Толстой с. 215]. Кавказ здесь выступает как другой мир, другая реальность; периферия географическая, но центр сакральный, граница миров, неба и земли.«Теперь началось» как будто сказал ему какой-то торжественный голос…» [Толстой с. 217].Открытый и чистый душой, Оленин наделен интуицией, он многого не понимает, но чувствует. Ему присуща стихийность, он не боится перемен и сразу же бросается в пучину неизвестности, лишь только отъезжает от обетованных мест. Он, как ребенок, идет по велению сердца, и, как безумец (глупец) нимало не задается практическими соображениями. Постоянно балансируя на пике вдохновения, он на едином дыхании проживает эти фрагменты, лишь только достигает кавказских степей. «На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, что только он видел, все, что он думал, все, что он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор» [Толстой с. 217]. Он проникается характером гор, их гармонией и величием, целостностью и самодостаточностью. Словно живые существа, горы завораживают его, он вживается в сказочную реальность и проживает каждый миг. «Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал» [Толстой с. 247].Раз открытое вдохновение не оставляет Оленина: ту же неподкупную искренность и воодушевление он переносит на все, с чем соприкасается в дальнейшем. Это и дружеские отношения с Лукащкой, дядей Ерошкой, и любовь к Марьянке, и любовное созерцание кавказских степей и величественных гор. Он словно открывает в себе неиссякаемый источник любви и вселенской гармонии, он переполнен счастьем и готов обнять весь мир. Он ведет дневник и вписывает туда открытый им рецепт счастья: «Для того, чтобы быть счастливым, надо одно – любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви; кто попадется, того и брать» [Толстой с. 312]. Немного позже он напишет в письме: «Вы не знаете, что такое счастье и что такое жизнь! Надо раз испытать жизнь во всей ее безыскусственной красоте… Счастье – это быть с природой, видеть ее, говорить с ней…» [Толстой с. 327]. В пылу отречения Оленин даже готов уступить другому любимую женщину, так как искренне восхищен качествами своего соперника. Ему нравится простота, уверенность, жизнелюбие Лукашки и поразительная гармония с окружающим миром. Любимые им люди счастливы, а это – самое главное, так
Пушкин писал романтическую поэму о цыганах. Толстой близкий сюжет разрабатывает в жанре психологического и эпического повествования с обнаженными реалистическими тенденциями. Обыденное и совсем прозаическое у Толстого оказывается поособенному и неожиданно прекрасным. Такова, например, природа в «Казаках». Ее особая, некнижная красота выявляется Толстым подчеркнуто заостренно, полемически.Герой повести Оленин имеет самые романтические представления о Кавказе и его природе. Приближаясь к Кавказу, он видит вооруженных людей: «Вот оно где начинается!» говорил себе Оленин и все ждал вида снеговых гор, про которые много говорили ему». Наконец 1 он увидел, но совсем не то, чего ожидал: «…было пасмурно и облака до половины застилали горы.Оленину виделось чтото серое, белое, курчавое, и, как он ни старался, он не мог найти ничего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал». Наутро, проснувшись, Оленин снова видит горы, теперь уже освещенные солнцем: «Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гяур, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он малопомалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы». Вместе с Олениным, не сразу, мы, читатели, тоже начинаем «чувствовать» горы.Вместе, с героем повести и вместе с самим Толстым (и благодаря Толстому!) мы начинаем чувствовать и вполне понимать поэзию обыкновенного. Толстой к этому и стремился в «Казаках». Да и не в одних только «Казаках».Так же как и природу, Толстой изображает в повести своих героевказаков. В них простота и обыкновенность неотделимы от своеобразного величия. Это относится и к Ерошке, и к Лукашке, и особенно к Марьяне. Оленин думает о казаках: ««Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалатбеков, героев и злодеев…Люди живут, как яшвет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет…» И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны…». Толстой воспевает в «Казаках» жизнь и людей, не знающих условных законов и установлений. При этом собственная его поэтика тоже максимально избавлена от условности. У Толстого в «Казаках» поэзия жизни — в самом прямом и точном значении этого слова.
-
Герой, который ведет сказочное действие. -
Ложный герой, поставленный в одну позицию с героем, далее - в оппозицию. -
Отправитель, дает герою задание. -
Даритель, дает волшебные средства. -
Искомый персонаж. -
Вредитель, мешающий герою. -
Помощники. Они, в свою очередь, делятся на три группы:
-
антропоморфные (старичок, Баба-Яга и т.д.); -
биоморфные (заяц, щука, медведь и т.д.); -
чудесные предметы (скатерть-самобранка, ковер-самолет, волшебное зеркало и т.д.). [Пропп]
Число «три» выступает не только в символике и религиозной мысли, но также в мифологии, сказках и легендах. Отсюда особая примета: «третий раз - удачный». В сказках герои имеют три желания, но исполняются они лишь на третий раз, для этого необходимо выдержать три попытки. Фольклор предусматривает трех царевичей, трех фей, тех ведьм и т.д.Данный мотив характерен для большинства волшебных сказок, достаточно вспомнить такие сказки, как «Сивка-бурка», «Царевна-лягушка», «Иван-солдат» и др. Главный герой чист душой, прост, наивен, вот за это-то и считают его дураком, но именно эти качества приводят героя к победе. Как и в русской народной сказке, в эпизоде вырисовывается фольклорный мотив: «Старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». «Дурак», потому что чистый, открытый, наивный, «все чему-то улыбается». Мы видим, что Оленин «был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший… «сидевший на печи», промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет еще не избравший себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший…» [Толстой, с. 210]. Иначе говоря, Оленин, подобно чудаковатому простаку, был весьма далек от какого-либо расчета и даже элементарного проявления рассудка «был… свободен…» [Толстой, с.210], «наделал много глупостей…» [Толстой, с. 212]. «Много глупостей» - это и долги портному суммой в 678 рублей, и позорный проигрыш г. Васильеву в карты в клубе, и униженные напрасные просьбы играть еще… Кроме того, он должен и Морелю, и Шевалье, и князю Д*** вследствие попойки с цыганами, где никто не выпил больше него, и где он сумел выучить цыган новой песне… И вот этот чудак, подобно сказочному Иванушке-дурачку, отправляется в далекий путь. Все далее и далее удаляясь от дома, Оленин мчится навстречу своей мечте, смутно, большей частью неосознанно, стремится к обретению душевной гармонии, к целостности, к внутреннему согласию. Он словно действует по сказочному принципу «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что». Сторона, куда посылается герой, именуется не тридесятым царством. Это величественный Кавказ с исполинскими горами и просторными степями, напоминающими эпическое «чистое поле». Герой словно попадает в иную реальность – из России в мир сказочного путешествия. Особую смысловую нагрузку здесь выполняют горы. Они принадлежат и небу, и земле и служат своеобразной границей, разъединяющей и собирающей миры.
«То, не знаю, что» оказывается чем-то, чего так не хватало в суетливой и душной Москве, и чего так просит душа. Это та целостность, гармония, согласие с собой и окружающим миром.Уже с самого начала своей поездки Оленин смутно предчувствует, что находится на правильном пути. Он предвосхищает эту гармонию: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал он к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе… И совершенно новое для него чувство свободы от всего прошедшего охватывало его между этими грубыми существами, которых он встречал по дороге и которых не признавал людьми наравне с своими московскими знакомыми. Чем грубее был народ, чем меньше признаков цивилизации, тем свободнее он чувствовал себя…» [Толстой с. 215]. Кавказ здесь выступает как другой мир, другая реальность; периферия географическая, но центр сакральный, граница миров, неба и земли.«Теперь началось» как будто сказал ему какой-то торжественный голос…» [Толстой с. 217].Открытый и чистый душой, Оленин наделен интуицией, он многого не понимает, но чувствует. Ему присуща стихийность, он не боится перемен и сразу же бросается в пучину неизвестности, лишь только отъезжает от обетованных мест. Он, как ребенок, идет по велению сердца, и, как безумец (глупец) нимало не задается практическими соображениями. Постоянно балансируя на пике вдохновения, он на едином дыхании проживает эти фрагменты, лишь только достигает кавказских степей. «На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, что только он видел, все, что он думал, все, что он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор» [Толстой с. 217]. Он проникается характером гор, их гармонией и величием, целостностью и самодостаточностью. Словно живые существа, горы завораживают его, он вживается в сказочную реальность и проживает каждый миг. «Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал» [Толстой с. 247].Раз открытое вдохновение не оставляет Оленина: ту же неподкупную искренность и воодушевление он переносит на все, с чем соприкасается в дальнейшем. Это и дружеские отношения с Лукащкой, дядей Ерошкой, и любовь к Марьянке, и любовное созерцание кавказских степей и величественных гор. Он словно открывает в себе неиссякаемый источник любви и вселенской гармонии, он переполнен счастьем и готов обнять весь мир. Он ведет дневник и вписывает туда открытый им рецепт счастья: «Для того, чтобы быть счастливым, надо одно – любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви; кто попадется, того и брать» [Толстой с. 312]. Немного позже он напишет в письме: «Вы не знаете, что такое счастье и что такое жизнь! Надо раз испытать жизнь во всей ее безыскусственной красоте… Счастье – это быть с природой, видеть ее, говорить с ней…» [Толстой с. 327]. В пылу отречения Оленин даже готов уступить другому любимую женщину, так как искренне восхищен качествами своего соперника. Ему нравится простота, уверенность, жизнелюбие Лукашки и поразительная гармония с окружающим миром. Любимые им люди счастливы, а это – самое главное, так
зачем же размениваться на зависть, ревность, злость? Безусловно, в этих качествах можно проследить архетипические черты сказочного глупца, Иванушки-дурочка, открытого миру и лишенного расчета.
Иногда создается впечатление, что стихийность Оленина несет ему вред, отвлекая от главного и эмоционально истощая. Да, он открыл рецепт счастья, но что теперь с этим делать? Жениться на казачке, бросив все, что было, и забыть прошлое раз и навсегда? Или отбросить эти мысли как неблагоразумные, идущие вразрез с обычным мировоззрением светского человека? Пойти на поводу у порыва и броситься в неизвестность или воспользоваться здравым смыслом, оперевшись на привычное и знакомое? «Часто ему серьезно приходила мысль бросить все, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке…» « Что же я не делаю этого? Чего я жду?» - спрашивал он себя [Толстой с. 308].
«Иногда он забывал этот вновь открытый им рецепт счастья и считал себя способным слиться с жизнью дяди Ерошки; но потом вдруг опоминался и тот час же хватался за мысль сознательного самоотвержения и на основании ее спокойно и гордо смотрел на всех людей и на чужое счастие» [Толстой с. 308]. Очевидно, здесь и кроется ответ, чего же ждет Оленин и почему не спешит бросить все. Он, будучи натурой восприимчивой, эмоциональной и постоянно руководствуясь душевными порывами, находит всю прелесть существования в сиюминутности, непредопределенности. Ему постоянно нужна эмоциональная подпитка, какие-то новые впечатления, но, вместе с тем, необходима и твердая уверенность, опора, внутренний стержень. Осев и выбрав что-то одно, он наверняка лишится другого. Выбор мучителен и потому, что герой не находит ответа. Ненадолго хватает и его благородства. Поначалу уступив любимую женщину сопернику, он впоследствии одумывается и начинает за нее бороться.
Как видим, стихийность главного героя неоднородна и представляет собой диаду, распадаясь на положительное и отрицательное начала. Это несвойственно для сказочного фольклора и представляет собой литературное явление.
4. Художественное своеобразие повести Толстого «Казаки».
В «Казаках» Толстой шел за Пушкиным, но отнюдь не повторял его, а в чем-то даже спорил с Пушкиным. Это был особенный, характерно толстовский путь ученичества: он учился, оставаясь верным не только учителю, по и самому себе,— учился, преодолевая. В «Казаках» «спор» с Пушкиным и преодоление пушкинских художественных решений заключалось прежде всего в демонстративном снижении, «заземлении» темы: у Толстого все оказывается заметно проще, чем у автора «Цыган», все обыденнее, ближе к каждодневному. Это обусловлено уже самим различием — принципиальным различием — жанров.
Пушкин писал романтическую поэму о цыганах. Толстой близкий сюжет разрабатывает в жанре психологического и эпического повествования с обнаженными реалистическими тенденциями. Обыденное и совсем прозаическое у Толстого оказывается поособенному и неожиданно прекрасным. Такова, например, природа в «Казаках». Ее особая, некнижная красота выявляется Толстым подчеркнуто заостренно, полемически.Герой повести Оленин имеет самые романтические представления о Кавказе и его природе. Приближаясь к Кавказу, он видит вооруженных людей: «Вот оно где начинается!» говорил себе Оленин и все ждал вида снеговых гор, про которые много говорили ему». Наконец 1 он увидел, но совсем не то, чего ожидал: «…было пасмурно и облака до половины застилали горы.Оленину виделось чтото серое, белое, курчавое, и, как он ни старался, он не мог найти ничего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал». Наутро, проснувшись, Оленин снова видит горы, теперь уже освещенные солнцем: «Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гяур, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он малопомалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы». Вместе с Олениным, не сразу, мы, читатели, тоже начинаем «чувствовать» горы.Вместе, с героем повести и вместе с самим Толстым (и благодаря Толстому!) мы начинаем чувствовать и вполне понимать поэзию обыкновенного. Толстой к этому и стремился в «Казаках». Да и не в одних только «Казаках».Так же как и природу, Толстой изображает в повести своих героевказаков. В них простота и обыкновенность неотделимы от своеобразного величия. Это относится и к Ерошке, и к Лукашке, и особенно к Марьяне. Оленин думает о казаках: ««Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалатбеков, героев и злодеев…Люди живут, как яшвет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет…» И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны…». Толстой воспевает в «Казаках» жизнь и людей, не знающих условных законов и установлений. При этом собственная его поэтика тоже максимально избавлена от условности. У Толстого в «Казаках» поэзия жизни — в самом прямом и точном значении этого слова.