ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.04.2025
Просмотров: 4333
Скачиваний: 0
СОДЕРЖАНИЕ
Затем я пообщался с Жириновским. Он оказался умным и усталым человеком с большими грустными глазами. В жизни бы не подумал…
Затем я набрался наглости (выпив к этому времени не меньше трех двойных) и предложил тост за здоровье Черномырдина, как за отца русской демократии. Кажется, никто не оценил тост, но все радостно и послушно выпили.
Маша шепнула мне, что за один вечер я могу сделать себе фантастическую карьеру и чтобы я не терял время зря. Но я совершенно не мог понять, что и кому из российской элиты я должен предложить сегодня, чтобы меня кто-то из них захотел увидеть завтра? Еще меньше я понимал, нужно ли мне все это и чувствовал, что не очень…
Поэтому я предпочел просто тусоваться. Выяснилось, что люди из телевизора – тоже люди. Не отвратительные, как может показаться из наблюдения за политической жизнью России. В меру умные, в меру образованные. С некоторыми из них можно поговорить и выпить. Но не больше. В том смысле, что не надо иметь с ними дела.
У Ворона я почувствовал сходную скованность. Как в начале экскурсии по музею живого говорящего воска. Поэтому я решил, что лекарство должно быть сходным. И когда Ворон пригласил нас к столу (огромный стол, за который могли сесть человек пятьдесят, был накрыт на трех человек), я без церемоний выбрал и заказал на аперитив бармену, исполняющему функции официанта, пятнадцатилетний японский виски, рекомендованный Вороном. Я сделал большой глоток, и мне сразу стало легче.
Маша поддерживала беседу лучше меня. Говорили сначала об обстановке усадьбы и ведении хозяйства, потом о светской жизни Приморья, о японской моде и еще черт знает о чем.
В нормальной обстановке я бы сказал на ухо Маше, что еда тут не очень. Блюда не заказывались, а просто подавались. Но после тюрьмы, монастыря и поезда, я ничего говорить не стал. Русско-французское меню: сочетание кулебяки, фуа-гра, щей, бефстроганова и сыров на десерт. Маша и Ворон пили Божоле, я – виски, что впрочем, мне простили.
Ворон очень кратко рассказал о себе. Родился в 1938 от дочери князя Кипиани и майора Советской Армии, кавалера ордена Боевого Красного Знамени. В 1939 отца расстреляли люди Берии. Мать повесилась. Бабушка (княгиня) воспитывала его до 13 лет, потом умерла. Детский дом. Первая кража. Первый срок. Малолетка. Свобода. Второй срок. Третий срок. Коронация в 32 года. Ворон работал робин гудом и грабил зажравшихся советских чиновников. Общий срок отсидки – около 20 лет. Короновался в 1982. Последний раз освободился в 1990 году и с тех пор на зоне не был. Следит за порядком в Приморье.
Он оказался на удивление образованным человеком. В тюрьме очень много книг и свободного времени. Когда разговор зашел о Боге, я спросил, очень осторожно и немного витиевато, как религиозные принципы совмещается с некоторыми неизбежными силовыми действиями, которые приходится предпринимать для поддержания в Приморье порядка.
Он посмотрел на меня очень внимательно и сказал:
– А как вообще совмещаются Бог и зло этого мира?
– Не знаю, – честно сказал я. – Вот мы недавно с Машей обсуждали этот вопрос. Не знаю.
– А знаете ли вы три вывода Лактанция? Очень элегантных?
Я не знал. Больше того. Все, что я знал про Лактанция ограничивалось тем, что он раннехристианский философ. Крестный отец Приморья оказался образованней меня.
– Лактанций, допустив, что Бог существует и обладает теми качествами, которые ему приписывают, предположил три варианта ответа:
1) Бог знает о существующем зле, это его очень беспокоит, но он ничего не может с этим поделать;
2) Это его беспокоило бы, и он бы обязательно что-нибудь придумал, но он ничего про это не знает;
3) Он знает об этом и мог бы что-нибудь сделать, но это его совершенно не волнует;
Постепенно разговор перешел от Лактанция к современной философии. Ворон предложил нам высказаться определенно: какое направление – континентальное или англо-саксонское нам импонирует больше. Мы сначала затруднились с ответом, но я быстро и находчиво сказал, что континентальная философия – это все что угодно, только не философия и, судя по взгляду Ворона, получил отметку 10 из 10 возможных.
Ворон попытался поговорить с нами о деконструктивизме, об эпистемологии, точнее о когнитивистике, о логическом атомизме раннего Витгенштейна и логическом позитивизме Карла Гемпеля.
Когда разговор коснулся acte gratuit, я стал д'Артаньяном, который в сходных обстоятельствах почувствовал, что тупеет. Кажется, Ворон это понял. К этому времени ужин был закончен. Поэтому хозяин повел нас в сигарную комнату смотреть свою коллекцию.
Оказалось, что Ворон не только философ, но и меломан. Он коллекционирует патефонные и граммофонные пластинки.
Он ставил нам слушать Варю Панину («Послушайте какой божественный голос»), Петра Лещенко («Это очень редкие записи, сами понимаете, – эмиграция»), Вадима Козина («Страшная судьба у всех русских гениев»), и, конечно, шлягеры царской и советской России – от «На сопках Маньчжурии», недалеко от которых мы сейчас находились, до «Рио-Риты».
Я понял, что в те времена записывалось как минимум по одному, а то и по два-три классных хита в год. Значит, как я и предполагал – музыка была всегда. Я начал понимать преимущества живого звучания над цифровым. Звук из граммофона действительно натуральней, чем из CD плейера. Он не испорчен микросхемами и оцифровкой.
Затем мы плавно перешли к делу. Ворон повел себя по-джентльменски. Когда он заметил, что о некоторых деталях мне не хочется говорить, расспросы прекратились. Он обещал помочь. Сказал, чтобы завтра в том же баре, куда меня привез правильный таксист, я оставил наши фотографии и те новые имена, которые мы сочтем достойными нас. (Я прикинул, что если отнестись к вопросу о новых именах серьезно, то задача покажется малоразрешимой). Паспорта с визами в Японию будут готовы через несколько дней.
На вопрос, что мы за это будем должны, он благородно улыбнулся и сказал, что ему редко приходиться встречать в этой глубинке таких замечательных молодых людей и что поэтому брать с нас какие бы то ни было деньги он считает зазорным. Тем более, что я друг его сына.
Он знал про мою историю с Фонарем и попросил показать ему Звездочку. Несмотря на всю сдержанность крестного отца, видно было, что он потрясен ее видом. Выражение «загорелись глаза» в его случае следовало понимать буквально. Немедленно спросил, не хотим ли мы ее продать. Я сказал, что пока нет.
– Я дам за нее пятнадцать тысяч. Прямо сейчас! Соглашайтесь! А то ведь передумаю…
Я посмотрел на Машу. Маша чуть повела головой. Я вежливо отказался и было видно, что он расстроен. Я тоже расстроился, потому отказывать ему мне было очень неудобно. Но Звездочка явно стоила дороже, да и деньги нам пока были не особенно нужны. У нас оставалось еще около одиннадцати тысяч своих.
Мы начали прощаться. Ворон предложил нам переночевать у него, но у нас не было с собой никаких вещей, поэтому мы отказались. Ворон не захотел отпускать нас с пустыми руками и подарил нам, точнее Маше, патефонную пластинку. Мы отказывались, как могли, но он настоял,
– Когда-нибудь, – сказал он, – вы обязательно купите себе патефон или граммофон, а первая пластинка у вас уже будет. От меня. Это очень редкая вещь. Американская.
Я взял пластинку в руки. Тяжелая. Бордовый лейбл. На нем крупно полукругом написано Columbia. Внизу совсем мелко: Petr Leschshenko. Oh, these black eyes.
Ворон ее поставил:
Ах эти черные глаза
Меня пленили
Их позабыть нигде нельзя
Они
Горят передо мной.
Ах эти черные глаза
Меня любили
Куда же скрылись вы теперь
Кто близок вам другой?
***
Мы еще раз очень тепло попрощались. Хозяин проводил нас до машины. Мы сели в уже знакомый нам Мерседес с толстыми стеклами и поехали, рассуждая о том, что жизнь и вправду налаживается.
Я прикидывал, не купить ли патефон прямо во Владивостоке. На искреннее и глубокое удивление Маши, я объяснил что хочу еще раз послушать Лещенко. К патефонному увлечению Маша отнеслась скептически:
– Любишь ты старье всякое. Покупать патефон ради одной пластинки?
– Дорогая! Плохой старой музыки не бывает. Бывает только плохая молодая. Если старая дожила до нашего времени – можно быть уверенным: эта музыка – великолепна.
– Вопрос не в этом. Вопрос в том, сколько раз можно эту великолепную музыку слушать?
– А сколько раз можно спать с одной и той же женщиной?
Маша вздохнула и начала говорить, что нам нужен самоучитель японского языка, потому что в Японии плохо говорят по-английски. В это время Мерседес сказал «хрю-хрю-пшш» и остановился.
– Что случилось? – спросил я.
– Коробка. О Господи! Ну вот сколько раз я говорил? Пора ее менять.
– А сколько она прошла?
– Да сколько бы ни прошла. Пора, и все! Но вы не волнуйтесь. До города несколько километров. Я вас сейчас пересажу на такси или на частника. Вы уж извините, что так получилось. Ах ты, Господи! Неудобно-то как!
– Да ничего страшного. Бывает.
Через минуту рядом с нами остановился Ниссан с неизменным правым рулем. Мы попрощались и переместились в Ниссан.
– Платить не надо, – крикнул наш старый шофер на прощанье, – я уже расплатился!
Когда меняешь шестисотый Мерседес на занюханный Ниссан, естественно, немного расстраиваешься. Даже если обе машины – не твои. Мы тронулись с места и сразу почувствовали разницу. Машина была старой, раздолбанной, жесткой и шумной.
Поскольку огни города не появлялись уже минут десять, я поинтересовался у нового шофера, понял ли он, куда нас везти. Шофер хмыкнул, осмотрелся и затормозил. Я тоже осмотрелся и понял, что мы на другой дороге. Гораздо более узкой. Где-то между сопками. Внутри у меня похолодело. Тревожная Boat on the River, которую крутило местное радио, создавало чувство неожиданного и уверенного падения под откос.
Oh the river is wide
The river it touches my life like the waves on the sand
And all roads lead to Tranquillity Base
Where the frown on my face disappears
And I won"t cry out anymore
Маша рефлекторно взяла меня за руку. Шофер выпрыгнул из машины и открыл мою заднюю дверь (я сидел за ним). В руках у него было помповое ружье, которое я до этого видел только в боевиках. Он передернул подствольный затвор, что сопровождалось крайне убедительным сочным звуком. Затем нам в глаза хлынул сноп света из большого желтого охотничьего фонаря.
– Бобры! Без базара на выход! Грабли вверх и не дергаться.
Рука Маши сжала мою руку со всей силы.
– Я вас не на оттяжку беру, бобры!!!
Я увидел огненную вспышку из ствола и грохнул выстрел страшной силы… Мне показалось, что меня обдало дуновением теплого воздуха. Нас словно взрывной волной вынесло из машины.
Я стоял прямо перед бандитом и щурился, привыкая к ослепительному свету. В правой руке у него было ружье, в левой – фонарь. Маша стояла справа и спереди, ближе к нему.
– Откидывай брюлик!
Я потихоньку приходил в себя от грохота.
– Ты на кого наезжаешь, вампир? Мы от Ворона.
– А я от кого?
И бандит презрительно улыбнулся.
– Не запрессовали вы с Вороном. Брюлик откинь на раз-два!
Я щурился от снопа света и прикидывал, что мы пропали. Потому что отпускать живыми нас Ворону незачем. А такие люди просто так ничего не делают. Я почему-то даже не удивился. Уж слишком стальными были его глаза, когда мы говорили про раннего Витгенштейна.
– Слышь, бобер, мне ведь в падлу твой дубарь в квасе шерстить. Грабли пачкать. Откинь сам. Смерть легче выйдет.
– Не трогай его! – Голос Маши был требовательный и злой. – Алмаз у меня. Здесь он.
Сноп света перестал слепить меня и осветил Машу. Ружье, которое бандит лениво держал в правой руке, также смотрело на нее.
Я щурился по привычке и ничего не понимал. Маша расстегивала платье одной рукой, а второй пыталась залезть себе в трусы. Бандит понимал в том, что происходит, еще меньше меня. Но оторваться от картины раздевающейся женщины в тайге под ярким светом фонаря не смог.
У меня появилось две-три секунды. Бандит стоял ко мне боком. Я сделал полшага, совсем простым движением схватился двумя руками за ствол и вырвал его со всей силы, чуть не отлетев в сторону.