Файл: Ревазов Арсен. Одиночество-12.doc

Глава 19

Поздний вечер на казанском военном аэродроме. Над нами – голая луна. Вокруг чужие люди: темно, зыбко и неуютно. Последнее доброе дело Шурика: мой военный китель меняется на огромный безразмерный черный свитер. Мы обнимаемся с ним и надеемся когда-нибудь встретиться. Шурик целует Маше руку. Спасибо тебе Шурик. За самолет, за автомат и за туфельки 37 размера. Спасибо за все! Шурик вразвалку идет к самолету. Маленький щуплый солдатик везет нас на вокзал.

Ночной вокзал. Сонное царство баулов и бомжей. Старое раздолбанное расписание. Коррективы внесены черным фломастером поверх прозрачного пластика. Судя по расписанию, сегодня поездов больше не будет. Одними губами на выдохе: «Твою мать…»

Ночевать на вокзале – не хочется. Ехать в гостиницу нельзя: Машин паспорт, единственный на двоих, больше не пригоден к употреблению.

Случайно, из разговора двух лиц сомнительного вида я понимаю, что поезд Оренбург-Вятка опаздывает на четыре часа. И скоро должен появиться в Казани. Я стучу в окошко кассы. Тишина. Стучу еще. Появляется заспанная кассирша, которая подтверждает наличие поезда и билетов.

– А СВ есть?

– Какое еще СВ? Молодой человек? Вы что, совсем? Грузопассажирский поезд.

– А купе?

Она устало кивает головой.

– Можно выкупить четыре места?

– Можно, если вам деньги девать некуда.

– А скоро поезд?

– Скоро. Через пятнадцать минут.

Я показываю Маше билеты. Она немного оживляется.

– Куда мы едем?

– В Вятку.

– Где это?

– Где-то. Какая разница?

– А далеко?

– Одна ночь.

Неосвещенная платформа. Откуда-то издалека по глазам бьет прожектор. Запах угля, смолы и еще чего-то, из чего получается запах железной дороги. Зябко. Вот и поезд. Не верится, что на сегодня – все…

Толстенькая сорокалетняя проводница почему-то в фартуке. Вагона-ресторана в поезде нет, но коньяк, горячий чай и печенье нам принесут. Мы выпиваем две маленькие бутылочки Арагви почти залпом. Покурить в грохочущем тамбуре. И все. И спать. И никаких разговоров, тюрем, Звездочек, хатов, монастырей и убийств. На душе – хорошо. Радостно и устало. Тихое радио ловит это настроение и запускает еле слышно Козина.

Мы так близки, что слов не нужно

Чтобы повторять друг другу вновь:

Что наша нежность и наша дружба

Сильнее страсти, больше чем любовь

Веселья час и боль разлуки

Хочу делить с тобой всегда.

Давай пожмем друг другу руки,

И в дальний путь на долгие года.

Неужели семейное счастье, для которого я не создан, наступает так решительно?

***

Утро было приятно-суетливым. Не успел я сбивчиво рассказать Маше о своих приключениях во время завтрака с печеньем и чаем, как поезд пришел в Вятку. Прямо на вокзале мы попытались договориться с бабушкой в платочке о сдаче нам комнаты. Она подозрительно взглянула на нас:

– А вещи-то где ваши, голубки?

Маша сначала взглянула на свой маленький рюкзачок. Потом на меня. Я решил, что пора выкручиваться. Милиции вокруг – полно.

– О, бабуль! Тут такая история! Вещи наши в аэропорту. Сдали их в багаж. Ну и… Пошли выпить по маленькой. На посошок. А самолет и улетел. Прямо с вещами. Хорошо, документы при нас. И деньги. Пришлось железной дорогой ехать. Так что мы сейчас прямо в аэропорт. Спасать улетевшие вещи.

– Н-да. Нельзя. Нельзя на посошок не выпить. Это – как без хорошей молитвы. Пути не будет… А документы покажете?

– А как же! Маша, покажи бабушке документы!

– Ну ладно. А то сами понимаете… Ключи кому угодно давать… В наше-то время.

– Конечно, бабуля! Как не понять. Жуткое время, бабуля. Жуткое!

– Ох, не приведи Бог! Все времена плохи, а это из всех времен вообще…

– Что, бабуль, скоро царство Антихриста?

– Про Антихриста – не скажу. Не знаю. А вот пенсия – не скоро. Еще три недели.

Бабушка задумчиво пожевала губами, очевидно, проверяя расчеты, и мы втроем сели в такси, что окончательно успокоило ее в отношении нашей благонадежности.

Что можно было украсть из бабушкиной квартиры, я так и не понял. Там не было даже телевизора. Старая колченогая мебель. Пластиковая люстра образца 1960 года. Мы приняли душ в заржавевшей ванне и поехали в аэропорт за вещами. То есть в универмаг. Бабушка, перекрестив нас в дверях, благословила на обретение утраченного имущества.

В универмаге мы сначала купили большой чемодан на колесиках. После чего разделились для ускорения процесса. Чемодан остался при Маше. Я купил себе грязно-белый шерстяной свитер грубой вязки, темно-зеленые джинсы, черные туристко-солдатские ботинки и какого-то белья. Все это я немедленно на себя одел, аккуратно выбросив все старые вещи, кроме черного свитера, в большой мусорный бак.

Мы встретились через полчаса у главного входа. Я открыл чемодан, чтобы положить в него старый свитер и тяжело вздохнул. Свитер не влезал. Я вспомнил странное отношение Маши к шопингу. С одной стороны, я как-то зафиксировал достигнутый ею в Париже личный рекорд магазинной скорости, который равнялся 1700 евро в час. И это был честный шопинг. Fair Play. С примерками. Без ювелирных изделий и авиабилетов.

С другой стороны, Маша терпеть не могла говорить о шмотках, о моде, о новой колекции Crizia и всяких женских глупостях, глупее которых могут быть только абстрактные разговоры мужчин о машинах.

С третьей стороны, одевалась Маша всегда хорошо. Или очень хорошо. И не в совковом стиле: к голубой блузочке голубую юбочку с голубыми туфельками и голубой сумочкой. А вполне раскованно и спокойно – по европейски. Вещи сочетались между собой фактурой, интонацией, стилем, душой – если у вещей есть душа, чем угодно – только не цветом и тоном.

Когда я спросил у Маши – как же так: если говорить с подругами о шмотках она не любит, то откуда она знает, что и где покупать? Маша сказала: «А что об этом говорить? Все же видно. И потом, есть журналы».

Сегодня Маша была в ударе. Поэтому пришлось купить еще сумку. Большую, черную, на двух молниях.

Мы продолжили опустошение универмага, но на этот раз вместе (Маше было тяжело таскать чемодан), в результате чего у нас появились шампунь, зубная паста, зубные щетки. И всякие симпатичные мелочи, типа расчесок, пилочек, прокладок, дезодоранта и палочек для чистки ушей.

Я понял, что умираю с голоду. И мы, завезя шмотки к бабушке, пошли в ресторан, сказав таксисту, что нам нужен лучший ресторан в городе. Лучшим в Вятке оказалась коробка из стекла и бетона по имени «Великая Русь».

Я скептически посмотрел на вывеску. Не люблю славянскую каллиграфию. Когда я вижу надпись, выполненную пародийным древнерусским стилем, меня начинают одолевать самые нехорошие предчувствия.

Я понимаю, что концепция Православие-Самодержавие-Народность вошла в моду. Ради Бога. Это, в конце концов, 19-й век. А при чем тут допетровские шрифты? Мы что, хотим вернуться ко временам Алексея Михайловича? Так вот с точки зрения территориальных владений – уже вернулись. Зачем же это шрифтом выделять? Который ничего, кроме осталости, косности и дурного вкуса, не подчеркивает. Да еще на каждом углу. Да еще на футболках сборной России? И как требовать от такой команды европейской игры?

Предчувствия меня не обманули. Кружевные салфетки. Уродливая общепитовская посуда. Угодливые официанты с явной насмешкой над тобой по краям губ. Прямо по старому доброму анекдоту "Хочу в Советский Союз! "

Я заказал селедку, щи и жаркое в горшочке. Решил, что надо соответствовать стилю. Маша попыталась, наоборот, от стиля уйти. Ей не повезло. Салата из авокадо, жареных креветок и зеленого чая, указанных в меню, не было. Маша попыталась возмутиться.

Я примирительно указал Маше на рукописные комментарии к меню, напечатанному на пишущей машинке под копирку. Напротив выбранных Машей блюд стояло короткое слово «нет». Маша вздохнула. Потом заказала блины с икрой и кофе. Я решил успокоить Машу.

– Наверно, таксист ошибся. Это не лучший ресторан в Вятке.

– Надеюсь, что так. А то обидно как-то за город.

– И за державу в целом. Но! Не хлебом единым жив человек. Вот, посмотри на истинные ценности.

Я, осторожно оглянувшись на отсутствующих посетителей, достал Звездочку. Звездочка начала искрить. Я пожалел, что достал ее в ресторане. Маша вернула мне бриллиант, внимательно осмотрев, и задумчиво сказала:

– Он тысяч триста стоит. Или пятьсот. Или миллион. Нужен профессионал, чтобы разобраться. Из-за этой истинной ценности я вчера убила двух человек?

– Ты же знаешь, что драгоценные камни приносят смерть.

– Наоборот. Драгоценные камни – талисманы. Этот, по крайней мере, точно нас спас.

– Это ты нас спасла. Я до сих пор не въезжаю, как у тебя все получилась. Ты же девочка-одуванчик? Автомат, наверно, не держала даже на уроках военной подготовки!

– Не знаю. Я и испугаться не успела. Осенило как-то. Я же высоко сидела. Все видела. Двое живых к тебе подбираются, а двое лежат. Точнее, один лежит, а другой сидит у колеса и заваливается набок. А у него из горла – кровь. Ужас. Но я вижу: двое живых переглядываются между собой. И показывают друг другу головами в твою сторону. А в мою не смотрят. Я тихо вылезла. Подняла автомат. Он валялся у колеса. Я решила, что он должен быть заряжен. А в это время один из тех двух полез в карман. Я испугалась, что за гранатой. Кое-как прицелилась и нажала на эту штуку. У меня заложило уши. Потом навела на другого. Еще раз нажала. Автомат так дергался в руке…

– Да. Есть женщины в русских селеньях. Невероятно.

– Женщины-то есть. Но хочется послушать мужчину. И узнать, что он собирается делать дальше?

– Нам нужно исчезнуть из России. Как минимум, на время. Для этого нам нужные новые документы. Твои годятся только для бабушек на вокзале. А у меня их вообще нет. Справка об освобождении осталась у хатов.

– Допустим.

– У меня в тюрьме появился дружок. Коба. Его отец – авторитет во Владивостоке. Смотрящий по краю. Или что-то в этом духе. Он нам поможет сделать новые документы.

– А без бандитов нельзя?

– Я не знаю честных людей, у которых можно достать фальшивые паспорта. До Владивостока можно доехать поездом.Транссибирским экспрессом. Он как раз проходит через Вятку. Проводники документов не спрашивают. Билеты тоже без паспортов купим. Вчера же купили. Скажем, что паспорта оставили дома, а возвращаться – лень. И на Дальний Восток. Очень красиво. Сопки. Бухты. Тихий океан.

– Сколько туда ехать?

– Из Москвы шесть дней. А отсюда – дня четыре, я думаю.

– И четыре дня не мыться?

– В СВ-вагоне есть душ. Телевизор. Видеомагнитофон. Купим книжек. Кассет. Музыки… Поехали?

– Ты стал каким-то авантюристом. Ты ведь раньше был ленивым раздолбаем.

– Я и сейчас ленивый раздолбай. Поэтому я не тороплюсь в параллельный мир, и мне приходится предпринимать некоторые действия. А в поезде, кстати, очень приятно лениться. Лежишь себе на полке. И ленишься. Только надо виски купить.

– Ты не сопьешься за четыре дня? Хорошо. Поехали на вокзал за билетами. Закажи счет.

Долговязый официант принес счет через несколько секунд, хотя на каждое блюдо у него уходило по сорок минут. Я отсчитал 330 рублей. 10 долларов на двоих. Вот она – загадочная Россия. А ведь Вятка – не деревня. Классический губернский город.

Мы без всяких приключений купили билеты в СВ вагон. А потом журналы, книги, видеокассеты, CD плейер и минимальный джентльменский набор дисков.

Супермаркет осчастливил меня Red Label-ом, оказавшись неспособным на большее. Вернувшись к бабушке, мы распихали свежезакупленные вещи по сумкам и пакетам и пошли гулять по городу.

Маша по моему совету позвонила каким-то дальним родственникам и попросила их предупредить своих родителей, что она ушла от Германа и уехала в романтическое путешествие.

Звонить напрямую им домой она не может, так как боится, что Герман будет пытаться вычислить ее с помощью не то бандитов, не то ментов. Из ее слов родители должны были понять, что на самом деле она просто боится объяснения с ними, но при этом у нее все в порядке. Не считая потери мужа.