ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 01.05.2025
Просмотров: 180
Скачиваний: 0
Х.ОРТЕГА-И-ГАССЕТ
Хосе Ортега-и-Гассет (1883 - 1955) - испанский философ, представитель философии культуры и философской антропологии, публицист и общественный деятель. В течение 25 лет руководил кафедрой метафизики факультета философии и языка Мадридского университета. Основал журнал и издательство «Revista de Occidente», оказавшие большое влияние на развитие испанской культуры.
Известность за пределами Испании Х.Ортеге-и-Гассету принес фундаментальный труд «Восстание масс»(1930), посвященный анализу современного общества. Трагедия современного мира, по мнению испанского ученого, заключена в господстве формируемых массовой культурой посредственностей и умирании «духовной элиты». Стандартизация, бесчеловечность современной жизни приводит к «бесчеловечности» художественного творчества и, прежде всего изобразительного искусства, что отразилось на всех модернистских школах и течениях (от футуризма до абстракционизма). Этой проблеме посвящена работа «Дегуманизация искусства»(1925).
Собственную мировоззренческую позицию, отчасти созвучную экзистенциализму и «философии жизни», назвал «рациовитализмом». Создавая теорию культуры, Ортега-и-Гассет акцентирует внимание на принципиальном отличии идей науки и культуры. Если истины науки независимы от человека, анонимны, то истины культуры обретают смысл только в состоянии причастности, включенности в человеческую жизнедеятельность. Подлинностью, по мнению испанского ученого, обладает лишь «живая», динамичная культура - культура, к которой человек обращается в силу внутренней потребности, делая ее личным достоянием.
Работа «Тема нашего времени»(1923), фрагменты которой содержит предлагаемый текст, посвящена анализу проблемы культуры и жизни с позиций «рациовитализма».
ТЕМА НАШЕГО ВРЕМЕНИ
[...]Существует целый ряд жизненных феноменов, наделенных двойственной динамикой, странным дуализмом. С одной стороны, они являются спонтанными продуктами живого субъекта, их причина и порядок заключены в органическом субъекте; с другой стороны, они несут в себе необходимость подчинения объективному порядку и закону. Обе инстанции - заметьте - нуждаются друг в друге.[...]
Зиммель, взгляд которого на эту проблему был острее, чем у кого бы то ни было, совершенно справедливо настаивает на удивительном характере феномена человеческой жизни. Последняя, будучи совокупностью феноменов, составляющих органического индивида, обладает трансцендентным измерением, в котором человек, так сказать, выходит за собственные границы и соучаствует в чем-то запредельном для его жизни. Мышление, воля, эстетическое чувство, религиозная эмоция составляют это измерение.[...] Таким образом, если мы независимо от всех теорий обратимся к фактам..., человеческая жизнь предстанет как феномен трансценденции организмом ряда своих имманентных функций. Жизнь, говорил Зиммель, состоит именно в том, чтобы быть больше, чем жизнь; имманентное в ней трансцендирует само себя.
Теперь мы в состоянии определить точное значение слова «культура»: жизненные функции, т. е. субъективные внутриорганические факты, использующие объективные законы и несущие в себе условие приспособления к трансвитальному порядку,— это и есть культура. Поэтому нам позволительно сохранять за этим термином неопределенное значение. Культура — это определенные биологические функции, не более и не менее биологические, чем пищеварение или передвижение. В XIX в., особенно в Германии, много говорилось о культуре как «духовной жизни». Вышеприведенные рассуждения позволяют нам, к счастью, точно уяснить смысл этой «духовной жизни», магического выражения, которое современные святоши произносят в промежутках между экстатически-восторженными жестами. Духовная жизнь и есть совокупность жизненных функций, чьи продукты и результаты имеют трансвитальную устойчивость. Например, среди различных способов поведения по отношению к ближнему, наше чувство выделяет один из них, наделенный особым качеством, именуемым «справедливость». Способность ощущать, мыслить справедливость, предпочитать справедливое несправедливому и есть свойство, которым наделен организм для поддержания собственной внутренней пользы. Если бы чувство справедливости было вредно для живого существа, или, по крайней мере, бесполезно, то оно представляло бы собою такой биологический груз, который придавил бы род людской. Справедливость рождается просто как жизненное и субъективное удобство; юридическая чувствительность имеет поначалу не большую и не меньшую ценность, чем секреция поджелудочной железы. Но, будучи однажды выделенной чувством, справедливость приобретает независимую значимость. В самой идее справедливого уже содержится требование должного. Справедливое должно быть исполнено, даже если оно не подходит для жизни. Справедливость, истина, моральность, красота ценны сами по себе, а не только в той мере, в какой они полезны для жизни. Следовательно, жизненные функции, помимо своей биологической полезности, обладают собственной ценностью. Напротив, поджелудочная железа важна исключительно своей органической полезностью, ее секреция является функцией, ограниченной самой жизнью. Самоценность справедливости и истины, их совершенная самодостаточность, заставляющая нас предпочесть их той жизни, которая их производит, есть то качество, которое мы именуем духовностью. В современной идеологии «дух» означает нечто иное, чем «душа». Духовное—это не бестелесная субстанция, не какая-то реальность, а просто качество, каковым обладают одни вещи и не обладают другие. Это качество состоит в наделенности смыслом, собственной ценностью. Греки назвали бы современную духовность «нус», а не «псюхэ»— душа. Итак, чувство справедливости, познание или мышление истины, творение художника и наслаждение им осмысленны сами по себе, самоценны, даже если отвлечься от их полезности для живого существа, осуществляющего эти функции. Они суть духовная жизнь, или культура. Секреция, передвижение, пищеварение, напротив, представляют собой инфрадуховную, чисто биологическую жизнь, без всякого смысла и ценности за пределами организма. Для понятности мы будем называть жизненные феномены, пока они не выходят за пределы биологического, «спонтанной жизнью».
Я думаю, даже самый педантичный сторонник культурного благочестия и «духовности» не найдет в вышеприведенном определении культуры и тени их умаления. Я только постарался подчеркнуть ту их сторону, которую «культуралист» лицемерно зачеркивает и оставляет в забвении. Действительно, когда слышишь разговор о «культуре», о «духовной жизни», то кажется, будто речь идет о жизни какой-то иной, никак не связанной с бедной и презренной «спонтанной» жизнью. Словно мышление, религиозный экстаз, моральный героизм могут существовать помимо скромной поджелудочной железы, кровообращения или нервной системы. Культуралист отплывает на прилагательном «духовная», обрубив канаты от существительного «жизнь» sensu stricto, забыв, что прилагательное есть лишь уточняющее определение существительного, и без одного нет другого. Таково фундаментальное заблуждение рационализма во всех его формах. Этот raison, претендующий на то, что он не является одной из жизненных функций и не подчиняется той же органической регуляции, просто не существует; это неуклонная и чисто фиктивная абстракция.
Нет культуры без жизни, нет духовности без жизненности. в куда более земном смысле, terre a terre, чем хотели бы придать этому слову. Духовное не больше и не меньше жизнь, чем недуховное.
Дело в том, что у феномена человеческой жизни есть два лика— биологическое и духовное — и он подчинен двум разным действующим на него силам, как бы двум противоположным полюсам притяжения. Интеллектуальная деятельность, с одной стороны, притягивается к центру биологической необходимости, а с другой — она затребована, ею властно повелевает сверхжизненный принцип законов логики. Точно так же эстетическое предстает, с одной стороны, как субъективное наслаждение, а с другой — как прекрасное. Красота картины не содержится в безразличном для нее факте нашего удовольствия; наоборот, картина кажется нам прекрасной, когда мы чувствуем, как на нас мягко нисходит настойчивое требование наслаждаться ею.
Существенной чертой нового мироощущения является именно решимость никогда и нигде не предавать забвению то, что духовные функции, или культура, являются одновременно биологическими функциями. Культура не может руководствоваться исключительно своими объективными, или трансвитальными, законами, она в то же время подчиняется и законам жизни. Нами управляют два противоположных императива. Человек, живое существо, должен быть благ — приказывает один из них, императив культуры. Благо должно быть человечным, жизненным, следовательно, совместимым с жизнью и необходимым ей — говорит другой, жизненный императив. Обобщив их, мы приходим к такому двухстороннему предписанию: жизнь должна быть культурной, но и культура обязана быть жизненной.
Речь идет, таким образом, о двух инстанциях, которые регулируют и направляют друг друга. Любой перевес в сторону одной из них неизбежно приводит к вырождению. Бескультурная жизнь — это варварство; безжизненная культура — византинизм.
Существует схематичное, формалистическое мышление, не допускающее ни жизни, ни непосредственного интуитивного видения — культурный утопизм. В него впадают всякий раз, когда определенные принципы — интеллектуальные, моральные, политические, эстетические пли религиозные — принимают без предварительной проверки — они считаются благими сами по себе — и требуют принятия всех их последствий. Наше время серьезнейшим образом страдает этим болезнетворным подходом. Поколения — изобретатели позитивизма и рационализма ставили вопросы во всей их широте, как нечто жизненно важное, волнующее создателей этих систем. Они извлекали свои принципы культуры из энергичного внутреннего взаимодействия. Точно так же либеральные и демократические идеи родились в живом контакте с радикальными общественными проблемами. Теперь почти никто так не делает. Характерным для нынешней фауны является натуралист, который клянется позитивизмом, но никогда не дает себе труда заново поставить проблемы, сформулированные позитивизмом. Это демократ, никогда не ставивший под вопрос истину демократической догмы. Отсюда смехотворные противоречия современной европейской культуры. В то самое время, как она претендует на звание единственно рациональной, единственной, основанной на разуме, она уже не переживает, не чувствует собственной рациональности, но принимает ее мистически.[...] Старые рационалистические тезисы принимаются по инерции ума, по привычке, по суеверию—т. е. в духе традиционализма; лишившись творческого разума, они окостенели, сделались священными, византинировались.[...]
В подобных ситуациях, когда аномалия достигает предела, становится очевидной необходимость дополнения объективных императивов субъективными. Например, для поддержки научной или политической идеи нам недостаточно, чтобы она казалась истинной для геометрического разума. Необходимо, чтобы она кроме этого вызывала у нас полноту веры - без всяких оговорок. Когда веры нет, нашим долгом является взгляд со стороны и модификация идеи — насколько таковая необходима для соответствия идеи нашему органическому существованию. Геометрически совершенная мораль, оставляющая нас, однако, холодными, не побуждающая нас к действию, субъективно является имморальной. Этический идеал, будь он даже самым правильным, нас не удовлетворит; он должен возбуждать наши порывы. Точно так же гибельная привычка признавать за произведениями искусства, например классическими, высшую красоту. Объективно они могут быть весьма ценными, по они не вызывают у нас наслаждения.
Наша деятельность, следовательно, требует, чтобы ею управляли два ряда императивов, каковые можно было бы обозначить следующим образом:
ИМПЕРАТИВЫ
КУЛЬТУРНЫЙ ЖИЗНЕННЫЙ
Мышление истина искренность
Воля доброта порыв
Чувство красота наслаждение
На протяжении времени, не слишком удачно названного «новым временем», начавшегося с Возрождения и длящегося доныне, с возрастающей исключительностью господствовала односторонне культуралистская тенденция. Эта односторонность имеет и тяжкие последствия. Если мы тем только и занимаемся, что приспосабливаем наши убеждения к тому, что разум объявляет истиной, мы рискуем уверовать в то, во что мы верим, до такой степени, что наши убеждения оказываются плодами наших желаний. Но тем самым культура не реализуется в нас, оставаясь поверхностным вымыслом над действительной жизнью. На протяжении последнего века в той или иной мере (но с одинаковым ожесточением) это было характерным явлением европейской истории. Верили в то, что верят в культуру; но, строго говоря, это был гигантский коллективный вымысел, в существовании которого индивид не отдавал себе отчета, поскольку он был заложен в самом основании его сознания. По одной стороне шло движение принципов, фраз, жестов — иногда героических; по другой — реальное существование, повседневная и каждочасная жизнь. Английское cant, это скандальное удвоение — во что верят, действуя, и что делают на самом деле,— не есть, как полагают, нечто специфически английское, оно характерно для всей Европы. Восточный человек, привыкший не отделять культуру от жизни, всегда требующий от первой жизненности, видит в поведении человека Запада радикальное, всеобъемлющее лицемерие, и не может удержаться от презрения, вступая в контакт с европейцем.
Мы не пришли бы к такому расколу между нормами и их исполнением, если бы вместе с императивом объективности нам предписывалась верность себе самим, содержащая ряд жизненных императивов. Необходимо, чтобы в каждое мгновение нам было ясно, действительно ли мы веруем в то, во что, как считается, мы верим; интересует ли нас, пробуждает ли глубинную энергию нашей личности «официально» принимаемый нами этических идеал. Этим постоянным mise аu point нашей внутренней ситуации мы бы автоматически производили селекцию культуры, элиминировали бы все ее формы — несовместимые с жизнью, утопичные и ведущие к лицемерию. Культура не удалялась бы от порождающей ее жизненности и не была бы обречена на окостенение в своих призрачных далях. И вот в одной из фаз исторической драмы, когда для спасения от катастрофических обстоятельств человеку необходима вся его жизненная решимость — та решимость, что питается и побуждается верой в трансцендентные ценности, т.е. в культуру,— в час, подобный тому, который переживает сейчас Европа, все рухнуло. Однако стечения обстоятельств, подобные нынешнему, являются и экспериментальными проверками культуры. Не собственное благоразумие, но жестокие факты наложили на европейцев обязанность быть верными самим себе, решать — действительно ли они верили в то, во что верили. И выяснилось, что не верили. Это открытие назвали «крахом культуры». Ясно, что не в нем дело: намного раньше потерпела крушение верность европейцев себе самим. Крах потерпела их жизненность.