ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 01.05.2025
Просмотров: 183
Скачиваний: 0
Новое время было крестовым походом против христианства. Наука, разум постепенно ломали это занебесное царство, воздвигнутое христианством на границе с загробным миром. К середине XVIII в. божественная потусторонность испаряется. Людям осталась лишь эта жизнь. Казалось, пришел час жизненных ценностей. Но этого не произошло. Мышление двух последних веков, будучи антихристианским, заняло по отношению к жизни весьма сходную с христианством позицию. Каковы главные ценности «современного человека»? Наука, мораль, искусство, справедливость — то, что называется культурой. Разве это не виды жизнедеятельности? Безусловно, и в этом смысле можно было бы подумать, что настал момент открытия имманентных жизни ценностей. Но небольшой анализ показывает неточность такой интерпретации.
Наука — это ум, ищущий истину ради самой истины. Это не биологическая функция интеллекта, который, подобно всем остальным жизненным потенциям, подчинен целостности живого организма и получает от него свои правила и свой образ. Точно так же чувство справедливости и побуждаемые им действия рождаются в индивиде. Но они не вращаются вокруг него как вокруг своего центра, но заключаются в сверхжизненной ценности справедливого. Формула pereat mundus fiat justitia с неистовым радикализмом выражает презрение к жизни и современный апофеоз культурных норм. Культура, почитаемая двумя столетиями позитивизма как верховная ценность, также представляет собой сверхжизненную сущность. Она занимает в ценностном мире нового времени то место, которое раньше отводилось блаженству. Для европейца вчерашнего и позавчерашнего дня жизнь также лишена собственно жизненных, имманентных ценностей.
Только на службе у культуры—«Доброго, Прекрасного, Истинного»—жизнь обретает вес и достоинство. Культурализм—это христианство без Бога. Атрибуты этой суверенной реальности - Добро, Истина, Красота - разъединились, оторвались от божественной личности и были обожествлены по отдельности. Наука, право, мораль, искусство и т. д. изначально суть формы жизнедеятельности, великолепные и благородные эманации жизни, но культуралистами они ценятся только по мере отпадения от порождающего и питающего их жизненного процесса. Духовной жизнью стали называть жизнь культуры. Она не так уж далека от vita beata: с точки зрения действительного исторического факта, каковым всегда является жизнь, первая не более имманентна жизни, чем вторая. Присмотревшись повнимательнее, мы сразу обнаруживаем, что культура никогда не является фактом, действительностью. Движение к истине, теоретическое применение ума, конечно, является феноменом, проявляющимся в той пли иной форме сегодня, как и вчера, и в любое другое время — подобно дыханию или пищеварению. Но наука — обладание истиной — это род божественной одержимости, событие, которого не было и быть не может в «этой жизни». Наука—только идеал. Сегодняшняя наука исправляет вчерашнюю, а завтрашняя исправит сегодняшнюю. Это не исполняющийся во времени факт; как думали Кант и вся его эпоха, совершенная наука или истинная справедливость будут получены в бесконечном процессе бесконечной истории. Культурализм поэтому всегда выступал как прогрессизм. Смысл и ценность жизни, являющейся по существу настоящей действительностью, всегда отодвигались в лучшее завтра — и так далее. Реальное существование навеки сводилось к простому переходу к утопическому будущему. Культурализм, прогрессизм, футуризм, утопизм—все это один и тот же «изм». Под тем или иным названием мы всегда находим одну и ту же позицию, для которой жизнь сама по себе безразлична. Она становится ценной только в качество инструмента и почвы для этой потусторонней культуры.
По эволюции Германии мы можем видеть с ужасающей очевидностью, насколько иллюзорно стремление отделить от жизни некоторые ее органические функции, придав им мистическое наименование «духовности». Француз XVIII в. был «прогрессистом», немец XIX в.—«культуралистом». Все высшее в германской мысли — с Канта по 1900 г.— можно отнести к одной рубрике: философия культуры. Стоит в нее войти, как сразу обнаруживается формальное сходство со средневековой теологией. Переменились только сущности, и там, где древний христианский мыслитель говорил «Бог», современный немец говорит «Идея» (Гегель), «Примат Практического Разума» (Кант, Фихте) или «Культура» (Коген, Виндельбанд, Риккерт). Это иллюзионистское обожествление определенных жизненных энергий за счет всех остальных, эта дезинтеграция всего того, что может существовать только совместно — наука и дыхание, мораль и сексуальность, справедливость и нормальная работа эндокринных желез,— несут с собою органические нарушения, огромные опасности. Жизнь налагает на все виды своей деятельности императив целостности, и тот, кто говорит «да» одним из них, должен утверждать их все целиком.
Не напрашивается ли тогда мысль о полном изменении установки—вместо того чтобы искать смысл жизни за ее пределами, не посмотреть ли на саму жизнь? Не это ли тема, достойная поколения, являющегося свидетелем самого радикального в современной истории кризиса? Что произойдет, если мы попытаемся, вопреки традиции, говорить «культура для жизни» вместо «жизнь для культуры»?[...]
Уточним, что еще тридцать лет назад подавляющее большинство европейского человечества жило ради культуры. Наука, искусство, справедливость казались самодостаточными,— надев их на себя, жизнь довольствовалась предоставленными ей правами. Она не ставила под сомнение высокий престиж этих одеяний. Конечно, индивид мог бы от них отделаться и посвятить себя иным интересам, помельче; но он отдавал себе отчет в том, что тем самым он вольничал, поддавался капризу. Оправдание же его существования культурой сохранялось неизменным.[...] Сегодня нет ничего подобного. Но почему, разве мы перестали верить в эти великие предметы? Разве нас не интересуют справедливость, наука, искусство?
Ответ очевиден: да, мы продолжаем в них верить, но верим иначе, как бы с иной дистанции.[...] Свобода по-прежнему кажется нам превосходной вещью; но теперь это — только схема, формула, инструмент для жизни. Подчинять ей жизнь, обожествлять политическую идею — значит впадать в идолопоклонство.
Ценности культуры не умерли, но изменился их категориальный статус. В любой перспективе при введении нового термина изменяется иерархия всех остальных. В спонтанной системе оценок, которую несет с собою новый человек, которой он сам является, возникла новая ценность — жизненная — и одним своим присутствием она подавляет все остальные. Предшествующая эпоха предавалась исключительной и односторонней ценности культуры, забыв о жизни. Стоит ощутить жизнь как независимую ценность, каким бы ни было ее содержание, то даже при сохранении ценности науки, искусства и политики в целостной перспективе нашего сердца их сравнительная ценность уменьшится.
Противопоставление культуры и жизни, требование полноты прав последней не означает исповедания антикультурной веры. Подобная интерпретация сказанного мною выше была бы полным его искажением. Ценности культуры остаются неприкосновенными; отрицается только их исключительность. Веками говорилось только о необходимости культуры для жизни. Ничуть не приуменьшая этой необходимости, мы говорим, что культура не меньше нуждается в жизни. Обе они — имманентная сила биологического и трансцендентная сила культуры — становятся тем самым лицом к лицу, па равных правах, без подчинения одной из них другой. Такая лояльность с обеих сторон позволяет ясно поставить проблему их взаимоотношений, подготовить их чистосердечный и прочный синтез. Следовательно, все вышесказанное есть лишь подготовка этого синтеза, в котором, слившись, исчезнут и культурализм, и витализм.[...]