ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 01.05.2025
Просмотров: 184
Скачиваний: 0
Культура вырастает из жизненных корней субъекта и являеся — повторяю это намеренно еще раз — жизнью sensu stricto, спонтанностью, «субъективностью». Мало-помалу наука, этика, искусство, религиозная вера, юридическая норма отрывались от субъекта и обретали собственную плотность, независимую значимость, престиж, авторитет. Приходит момент, когда сама всесозидающая жизнь преклоняется перед своим творением, подчиняется ему и служит ему. Культура объективировалась, противопоставила себя той субъективности, которая ее породила. Объект — оbjectum, Gegen-stand — означает именно противостояние, то, что утверждается независимо и стоит перед субъектом как его закон, его правило, как то, что им правит. В этой точке движения культура торжествует. Но такое противостояние жизни, эта дистанция по отношению к субъекту должны удерживаться в неких пределах. Культура жива, пока она получает приток жизни от субъектов. Когда он прерывается, культура отдаляется и незамедлительно засыхает, становясь священнодействием. У культуры есть и свой час рождения, и час священства; час лирический и час начинающегося окостенения, час завершения. В эпохи реформ, вроде нашей, нужно отказать в доверии завершенной культуре и содействовать культуре нарождающейся. А это значит, что культурные императивы откладываются в сторону и с неизбежностью становятся императивы жизненные. Верность, спонтанность, жизненность — против культуры.[...]
Это не означает поворота к первобытной наивности, вроде той, на каковую притязал Руссо. Разум, культура more geometrico суть вечные приобретения. Но нужно внести поправки в мистицизм, рационалистический и культуралистический, игнорирующий собственные пределы либо не делающий из этой ограниченности должных выводов. Разум — только одна форма и функция жизни. Культура является биологическим инструментом, не более. В своем противостоянии жизни она занята подрывной деятельностью части против целого. Ей должно указать ее место.
Тема нашего времени заключается в придании разуму жизненности, в биологической локализации разума, подчинении его спонтанному. Через несколько лет требование ставить жизнь на службу культуре будет казаться абсурдным. Миссия нового времени состоит как раз в том, чтобы перевернуть отношение, указать на то, что культура, разум, искусство, этика должны служить жизни. [...] Пришел беспощадный час, когда жизнь будет выдвигать свои требования культуре. «Все, что мы называем теперь культурой, просвещением, цивилизацией, должно будет предстать пред неподкупным судьей Дионисом»,—пророчески говорил Ницше в одной из своих ранних работ.[...]
Речь идет о новой направленности культуры. Речь идет об освящении жизни, являвшейся до сих пор лишь ничтожным фактом, как бы космической случайностью, о возведении ее в принцип и, в право. Восстановление жизни в ее правах вряд ли покажется удивительным, но ранее жизнь возводила в принцип самые различные сущие и никогда не пыталась сама сделаться принципом. Она жила для религии, для науки, для морали, для экономики; вплоть до того, что прислуживала фантазии искусства или наслаждения. Единственное, что она не пробовала делать,— сознательно жить ради жизни. По счастью, это происходило в большей или меньшей мере всегда, но не осознанно. Стоило человеку осознать это, как он испытывал стыд, чувствовал странные угрызения совести.
Этот феномен человеческой истории слишком удивителен, чтобы не поразмышлять о нем.
Причина возведения какого-либо сущего в достоинство принципа состоит в том, что мы обнаруживаем в нем высшую ценность. Поскольку оно нам кажется более ценным, чем другие вещи, мы предпочитаем его и подчиняем ему все остальные. Помимо реальных элементов, объект обладает и рядом ирреальных — составляющих его ценность. Холст, линии, цвета, формы представляют собой реальные ингредиенты картины; красота, гармония, изящество. простота являются ее ценностями. Вещь—это не ценность. она имеет ценность, является ценной. И эти пребывающие в вещах ценности суть ирреальные качества. Видны линии картины, а не ее красота; прекрасное «чувствуется», оценивается. По отношению к ценностям оценка — то же, что видение по отношению к цветам, слух — к звукам.
Каждый объект, таким образом, ведет как бы двойное существование. С одной стороны, это структура реальных качеств, доступных нашему восприятию; с другой—это структура ценностей, которые предстают лишь перед пашей способностью оценивать. Есть прогрессирующий опыт свойств вещей — мы обнаруживаем сегодня такие их стороны и детали, которых не видели вчера,— и есть также опыт восприятия ценностей, постепенное их обнаружение, возрастающая тонкость оценки. Два вида опыта, чувственный и оценочный, движутся независимо друг от друга. Иногда вещь полностью известна нам своими реальными элементами, однако мы слепы к ее ценности. Более двух веков на стенах гостиных, церквей и галерей висели картины Эль Греко, но вплоть до второй половины прошлого века их специфические ценности не обнаруживались. Неожиданно то, что ранее казалось дефектом, открылось в своих высших эстетических качествах. Оценивающая способность, позволяющая нам «видеть» ценности, полностью отличается, таким образом, от чувственной или интеллектуальной остроты зрения. Есть гении оценки, как есть и гении в области мышления. Покорно снеся пощечину, Иисус открыл смирение, обогатив новой ценностью наш опыт оценки. Точно так же до Мане никто не обращал внимания на очарование, каковым обладает тривиальное обстоятельство—обволакивающее вещи легкое свечение воздуха. Красотою plain-air определенно обогатился перечень эстетических ценностей.
Произведя еще небольшой анализ природы ценностей. мы обнаружим наделенность их некоторыми чертами, чуждыми реальным качествам. Так, для ценностей существен положительный или отрицательный характер—среднего не дано. Справедливость есть позитивная ценность: заметить ее и оценить—это одно и то же. Несправедливость, напротив, хотя и ценность, по негативная, и наше восприятие заключается в отрицательной оценке. Всякая положительная ценность, кроме того, всегда выше, равна или ниже других ценностей. Когда мы ясно видим любые две ценности, то одна заметно возвышается над другой, превосходит ее; каждая относится к различным категориям. Элегантность костюма требует нашей оценки, будучи позитивной ценностью. Но если мы сравним ее с честным характером, то, не теряя своего качества— быть ценным,— она приобретает подчиненный характер. Честность ценима выше элегантности, является более высокой ценностью. Мы ценим поэтому и то и другое, но предпочитаем одно другому. Эта достаточно странная деятельность нашего духа, именуемая «предпочтением», открывает нам, что ценности образуют строгую иерархию устойчивых и неподвижных категорий. Мы всякий раз можем ошибиться в наших предпочтениях, поставив низкое выше высокого, так же как нам случается ошибаться в подсчетах, что вовсе не отменяет строгой истинности мира чисел. Когда ошибочность предпочтений делается конститутивной для индивида, эпохи, народа, когда перестановка низкого на место высокого становится привычной, подрывая тем самым объективный порядок ценностей, то речь идет об извращении, болезни оценочной способности.
Эти краткие заметки о мире ценностей были необходимы для внимания того факта, что доныне жизнь не освящалась как принцип, способный упорядочить весь круг остальных предметов универсума. Теперь вырисовывается смутное объяснение этого удивительного феномена. Не в том ли дело, что специфические жизненные ценности не были открыты? Но в чем причина такой задержки?
Крайне поучительно бросить взгляд, пусть даже самый беглый, на те различные оценки, которые давались жизни. Для наших нужд достаточно задержать его лишь на нескольких вершинах исторического процесса.
Кульминацией азиатской жизни является буддизм — классическая форма, зрелый плод древа Востока. Со всей ясностью, простотой и полнотой, характерными для высокого классицизма, восточная душа выразила в нем свои радикальные тенденции. Что такое жизнь для Будды?
Проницательный взор Гаутамы схватывает сущность жизненного процесса и определяет его как жажду — trsna. Жизнь — это жажда, томление, стремление, желание. Всегда неисполнимые, ибо достигнутое автоматически превращается в начало нового желания. Такой взгляд на существование — как па поток неутолимой жажды—представляет его как чистое зло, как имеющее абсолютно отрицательную ценность. Единственной разумной позицией будет се отрицание. Не верь Будда в традиционную доктрину перерождений, единственным его догматом стало бы самоубийство. Но смерть не уничтожает жизни, личность переселяется в следующие друг за другом существа, субъект является пленником вечного колеса, побуждаемым в своем безумном вращении космической жаждой. Как спастись от жизни, как порвать бесконечную цепь рождений? Только это должно занимать, единственное, что может иметь ценность в жизни,— побег, бегство из существования, уничтожение. Высшим благом, верховной ценностью, противопоставляемой на Востоке высшему злу, является как раз нежизнь, чистое небытие субъекта.[...]
В то время как буддист отталкивается от анализа жизни, придающего ей отрицательную ценность, находящего высшее благо в ее уничтожении, христианин поначалу не располагает оценкой земного существования. Этим я хочу сказать, что христианство исходит не из размышлений относительно жизни, оно начинается с откровения высшей реальности, божественной сущности, центра всех совершенств. Бесконечность этого высшего блага делает количественно незначительными все прочие сущие. Так что «эта жизнь» ничего не стоит — ни во благе, ни во зле. В отличие от Будды христианин не является пессимистом, но в отношении к земному он и не оптимист. Мир первоначально безразличен для него. Единственно ценными для него выступают Бог, блаженство, достижимое лишь по ту сторону этой жизни, в следующем за ней существовании, в «другой жизни», vita beata.
Оценка земного существования начинается для христианина при соотнесении его с блаженством. Тогда само по себе безразличное и лишенное всякой внутренней (имманентной) ценности, оно может стать великим благом или великим злом. Если мы ценим жизнь как она есть, утверждаем ее саму по себе, то мы удаляемся от Бога, единственной истинной ценности. В таком случае жизнь оказывается неисцелимым злом, чистейшим грехом. Ибо сущность всякого греха для христианина — это придание ценности нашему мирскому поприщу.[...] Если же мы, напротив, отрицаем всякую внутреннюю ценность жизни и заявляем, что оправданность, смысл и достоинство она получает только будучи средством, делаем из нее испытательный срок и эффективную гимнастику для достижения «иной жизни», то она обретает в высшей степени достойный характер.
Ценность существования лежит для христианина за его пределами. Не в нем самом, а по ту сторону, не в имманентных качествах, но в трансцендентной ценности, в сверхжизненном придатке к блаженству находит жизнь свое возможное достоинство.
Время — поток несчастий, оно облагораживается, впадая в вечность. Эта жизнь есть благо лишь в качестве перехода, адаптации к другой жизни. Вместо того чтобы жить этой жизнью, человек должен превратить ее в упражнение, в постоянную тренировку к смерти, — к тому часу, когда начнется жизнь истинная. Пожалуй, современное слово «тренировка» лучше всего передает то, что христианство назвало аскетизмом.
На арене средних веков храбро сражались друг с другом жизненный энтузиазм германца и христианское презрение к жизни. Феодальные сеньоры, в молодом организме которых бились, как звери в клетке, первобытные инстинкты, постепенно подчиняли свою неукрощенную зоологическую мощь аскетическому режиму новой религии.