Файл: Antology_phylosophy.pdf

и таким образом в конце концов взяли верх над теми, которые полагались на порядочность. Итак, следует иметь в виду, что есть два рода борьбы: один посредством законов, другой – силы. Первый свойственен людям, второй – животным; но так как первый часто оказывается недостаточным, то приходится прибегать ко второму. Поэтому Князю необходимо уметь пользоваться приемами и животного, и человека. <...> Поэтому благоразумный властитель не может соблюсти верность своему обещанию, если такое соблюдение должно обратиться против пего самого и если исчезли причины, побудившие его дать обещание. Если бы все люди были хороши, то такое предписание было бы нехорошим, но так как они [с.62] дурны и по отношению к тебе не станут соблюдать своих обещаний, то и ты не должен соблюдать своих по отношению к ним. И никогда у Князя не будет недостатка в законных причинах для того, чтобы замаскировать свое несоблюдение. (Там же. С. 97-98.)

Итак, Князю нет необходимости иметь все вышеназванные свойства, но весьма необходимо казаться обладающим ими. Более того, я решусь даже сказать, что если всегда строго держаться их, то они опасны, если же только казаться, что имеешь их, то они полезны; так полезно казаться милосердным, верным своим обещаниям, человечным, религиозным, чистосердечным, да и быть таким, однако следует настолько владеть собой, чтобы в случае нужды и не быть таковым, мочь и уметь изменить эти качества в противоположные. <...> И потому ему необходимо обладать духом, настолько гибким, чтобы принимать направления, указываемые ветром и оборотом судьбы и, как я заметил выше, не уклоняться от пути добра, если это возможно, но уметь вступить на путь зла, если это необходимо. (Там же. С. 99.)

Пусть поэтому Князь позаботится только о победе и об удержании государства, средства же к этому всегда будут почитаться достойными, и каждый будет хвалить их, ибо чернь всегда увлекается внешностью и исходом дела; на свете же чернь – это все, а отдельные личности только тогда приобретают значение, когда большинство не знает на чем остановиться. (Там же. С.100.)

Как должен вести себя князь, чтобы приобрести громкое имя.

Презрение возбуждает Князь тогда, когда молва считает его непостоянным, легкомысленным, малодушным, нерешительным, – чего Князь должен беречься, как огня. Он должен приложить все старания к тому, чтобы его решение было бесповоротно, и чтобы общее мнение о нем было таково, что никому и в голову не придет обмануть или провести его. Князь, составивший себе такое имя, пользуется высоким уважением; против такого Князя труднее составить заговор и трудно напасть на него, ибо все знают, что [с.63] он человек выдающихся дарований и пользуется уважением со стороны своих подданных.(Там же. С. 101.)

Ничто не внушает такого уважения к Князю, как великие дела и необычайность проявляемых им свойств. <...> И прежде всего Князь должен стараться каждым своим поступком породить о себе молву, как о человеке великом и из ряда вон выходящим. Уважают Князя и тогда, когда он настоящий враг и настоящий друг, т. е. когда он без всяких оговорок объявляет себя за кого-нибудь одного против кого-нибудь другого; каковое решение всегда будет более полезно, нежели оставаться нейтральным. (Там же. С. 114-115.) Следует отметить, что Князь должен взять за правило никогда не вступать в союз с более могущественным в целях нападения на другого, кроме случая необходимости, как об этом было сказано выше. Ведь в случае победы Князь окажется в его руках, Князья же должны по мере возможности избегать состояния зависимости от других. <...> Никогда не следует думать, что какое-либо государство может принимать безопасные решения; напротив, нужно иметь в виду, что им приходится принимать весьма рискованные, ибо самый порядок вещей таков, что никогда нельзя избежать одного неудобства, не впав в другое; благоразумие же состоит в том, чтобы уметь распознавать свойства этих неудобств и принимать наименее дурное за хорошее. (Там же. С. 116-117.)

Князь должен также заявить себя приверженцем доблести и окружать почетом дарования, где бы они не проявлялись. (Там же. С. 117.) [с.64]

107

МИШЕЛЬ ЭЙКЕМ ДЕ МОНТЕНЬ

(1533 – 1592)

Мишель Эйкем де Монтень – выдающийся французский юрист, политик и философ. Способ философствования, предложенный Монтенем, заключается в свободном, непредвзятом взгляде на мир, который представляется, как «вечные качели», моменты качания которых «схватываются» в философском опыте. Отсюда, и особый жанр – жанр эссе (опытов) – разорванных, последовательно не связанных извлечений.

В области этики проповедовал веротерпимость, лояльность, доброжелательность как непременные устои нравственности. Настоящий результат жизни, полагает Монтень, – не деяния и не произведения человека, а жизнь согласно умиротворенному разуму.

Основное произведение: «Опыты».

Опыты.

О человеческой гордыне и безрассудстве.

Мы обычно охотно истолковываем высказывания других людей в пользу наших собственных, укоренившихся в нас предрассудков, для атеиста, например, все произведения ведут к атеизму: самую невинную вещь он заражает собственным своим ядом. У этих людей есть некое умственное предубеждение, в силу которого доводы Раймунда Сабундского до них не доходят. А между тем им кажется, что им представляется благоприятный случай свободно опровергать чисто человеческим оружием нашу религию, на которую они иначе не решились бы нападать, памятуя о всем ее величии, о ее авторитете и ее предписаниях. Чтобы обуздать это безумие, вернейшим средством я считаю низвергнуть и растоптать ногами это высокомерие, эту человеческую гордыню, заставить человека [с.65] почувствовать его ничтожество и суетность, вырвать из рук его жалкое оружие разума, заставить его склонить голову и грызть прах земной из уважения перед величием Бога и его авторитетом. Знание и мудрость являются уделом только Бога, лишь Он один может что-то о себе мнить, мы же крадем у Него то, что мы себе приписываем, то, за что мы себя хвалим.

«Божество не терпит, чтобы кто-нибудь другой, кроме него самого, мнил о себе высоко».

Собьем с человека эту спесь, эту главную основу тирании зловредного человеческого разума. «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать». Все боги обладают разумом, за-

являет Платон, из людей же — очень немногие.

Разумеется, для христианина большое утешение видеть, что наше бренное оружие столь же применимо к нашей святой и божественной вере, как и к нашим человеческим и бренным делам; оно действует в обоих случаях одинаково и с той же силой. Посмотрим же, имеет ли человек в своем распоряжении другие аргументы, более сильные, чем доводы Раймундл Сабундского, и вообще, возможно ли для человека прийти путем доказательств и суждений к какойлибо достоверности.

Блаженный Августин, споря с неверующими, изобличает их в том, что они не правы, утверждая, будто те части нашей веры, которые не могут быть доказаны нашим разумом, ложны. Желая показать им, что существует (и существовало) много вещей, причины и природа которых не могут быть изъяснены нашим разумом, он ссылается на ряд известных и бесспорных примеров, относительно которых человек признает, что он ничего в них не понимает; с этой целью Августин приводит, как и во многих других местах, очень тонкие и остроумные доказательства. Но надо пойти дальше и показать, что для того, [с.66] чтобы убедить их в слабости человеческого разума, незачем ссылаться на редкостные явления; что человеческий разум настолько недостаточен и слеп, что нет ни одной вещи, которая была бы ему достаточно ясна; что для него все равно

108

— что трудное, что легкое; что все явления и природа вообще единодушно отвергают его компетенцию и притязания.

Чему учит нас вера, когда она проповедует остерегаться светской философии, когда она постоянно внушает нам, что наша мудрость — лишь безумие перед лицом Бога, что человек — самое суетное существо на свете, что человек, кичащийся своим знанием, даже не знает того, что такое знание, и что человек, который почитает себя чем-нибудь, будучи ничто, обольщает и обматывает сам себя? Эти наставления Священного Писания так ясно и наглядно выражают то, что я хочу сказать, что для людей, которые беспрекословно и смиренно признавали бы авторитет Священного Писания, мне ничего больше не требовалось бы. Но те, которым я возражаю, хотят быть побитыми их же оружием: они желают, чтобы борьба с разумом велась не иначе, как с помощью самого разума.

Рассмотрим же человека, взятого самого по себе, без всякой посторонней помощи, вооруженного лишь своими человеческими средствами и лишенного божественной милости и знании, составляющих в действительности всю его славу, его силу, основу его существа. Посмотрим, чего он стоит со всем этим великолепным, но чисто человеческими вооружением. Пусть он покажет мне с помощью своего разума, на чем покоятся те огромные преимущества над остальными созданиями, которые он приписывает себе. Кто уверил человека, что это изумительное движение небосвода, этот вечный свет, льющийся из величественно вращающихся над его головой светил, этот грозный ропот безбрежного моря, что все это сотворено и существует столько веков для [с.67] него, для его удобства и к его услугам? Не смешно ли, что это ничтожное и жалкое создание, которое не в силах даже управляюсь собой и предоставлено ударам всех случайностей, объявляет себя властелином и владыкой вселенной, малейшей частицы которой оно даже не в силах познать, не то что повелевать ею! На чем основано то превосходство, которое он себе приписывает, полагая, что в этом великом мироздании только он один способен распознать его красоту и устройство, что только он один может воздавать хвалу его творцу и отдавать себе отчет в возникновении и распорядке вселенной? Кто дал ему эту привилегию? Пусть он покажет нам грамоты, которыми на него возложены эти сложные и великие обязанности.

Даны ли они только одним мудрецам? Относятся ли они только к немногим людям? Или безумцы и злодеи также стоят того, чтобы они, худшие существа вселенной, пользовались таким предпочтением перед всеми остальными?

Можно ли этому поверить? «Итак, кто скажет, для кого же создан мир? Для тех, следовательно одушевленных существ, которые одарены разумом , то есть для богов и для людей, ибо нет ничего лучше их». (Слова стоика Бальба в диалоге Цицерона «О природе богов», — прим. сост.) Нет слов, чтобы достаточно осмеять это бесстыдное приравнивание людей к богам. (Мишель Монтень. Опыты. Т.1 Кн.2. Гл.12 // Опыты: В 3 кн. Кн. 1-я и 2-

я. — СПб., 1998. С. 525-528.)

О человеческом знании.

Если даже та доля разума, которой мы обладаем, уделена нам небом, как же может эта крупица разума равнять себя с ним? Как можно судить о его сущности и его способностях по нашему знанию! Все, что мы видим в небесных телах, поражает и потрясает нас. На каком же [с.68] основании лишаем мы их души, жизни и разума? Убедились ли мы в их неподвижности, бесчувствии и неразумии, мы, не имеющие с ними никакого общения и вынужденные им лишь повиноваться? Сошлемся ли мы на то, что мы не видели ни одного существа, кроме человека, которое наделено было бы душой? А видели ли мы нечто подобное солнцу? Перестает ли оно быть солнцем от того, что мы не видели ничего подобного? Перестают ли существовать его движения на том основании, что нет подобных им? Если нет того, чего мы не видели, то наше знание стано-

вится необычайно куцым: «К чему заключать наш разум в такие теснины?» (Цицерон. Ук. соч.,

— прим. сост.) Не химеры ли это человеческого тщеславия — превращать луну в некую небес-

109

ную землю и представлять себе на ней, подобного Анаксагору, горы и долины, находить на ней человеческие селения и жилища и даже устраивать на ней, ради нашего удобства, целые колонии, как это делают Платон и Плутарх, а нашу землю превращать в сверкающее и лучезарное светило? «Среди множества недостатков нашей смертной природы есть и такой: ослепление ума — не только неизбежность заблуждений, но и любовь к ошибкам». (Сенека. «О гневе», — прим. сост.)

Самомнение — наша прирожденная и естественная болезнь. Человек самое злополучное и хрупкое создание и тем не менее самое высокомерное. Человек видит и чувствует, что он помещен среди грязи и нечистот мира, он прикован к худшей, самой тленной и испорченной части вселенной, находится на самой низкой ступени мироздания, наиболее удаленной от небосвода, вместе с животными наихудшего из трех видов (то есть вместе с наземными животными — прим. сост.), и, однако же он мнит себя стоящим выше души и попирающим небо. По суетности того же воображения он равняет себя с Богом, [с.69] приписывает себе божественный способности, отличает и выделяет себя из множества других созданий, преуменьшает возможности животных, своих собратьев и сотоварищей, наделяя их такой долей сил и спо собностей, какой ему заблагорассудится. Как он может познать усилием своего разума внутренние и скрытые движения животных? На основании какого сопоставления их с нами он приписывает им глупость?

Когда я играю со своей кошкой, кто знает, не забавляет ся ли скорее она мною, нежели я ею? Платон в своем изображении золотого века Сатурна относит к важнейшим преимуществам человека тех времен его общение с животными, изучая и поучаясь у которых, он знал по д- линные качества и особенности каждого из них; благодаря этому он совершенствовал свой разум и свою проницательность, и в результате жизнь его была во много раз счастливее нашей. Нужно ли лучшее доказательство глупости обычных человеческих суждений о животных? Этот выдающийся автор полагал, что ту телесную форму, которую дала им природа, она в большинстве случаев назначила лишь для того, чтобы люди по ней могли предсказывать будущее, чем в его время и пользовались.

Тот недостаток, который препятствует общению животных с нами, — почему это не в такой же мере и наш недостаток, как их? Трудно сказать, кто виноват в том, что люди и животные не понимают друг друга, ибо ведь мы не понимаем их так же, как и они нас. На этом основании они так же вправе считать нас животными, как мы их. Нет ничего особенно удивительного в том, что мы не понимаем их: ведь точно так же мы не понимаем басков или троглодитов. Однако некоторые люди хвастались тем, что понимают их, например Аполлоний Тианский, Меламп, Тиресий, Фалес и другие. И если есть народы, [с.70] которые, как утверждают географы, выбирают себе в цари собаку, то они должны уметь истолковывать ее лай и движения. Нужно признать равенство между нами и животными: у нас есть некоторое понимание их движений и чувств, и примерно в такой же степени животные понимают нас. Они ласкаются к нам, угрожают нам, требуют от нас; то же самое проделываем и мы с ними. <...> (Там же. С.

529-531.)

Все сказанное мною должно подтвердить сходство в положении всех живых существ, включая в их число человека Человек не выше и не ниже других; все, что существует в подлунном мире, как утверждает мудрец, подчинено одному и тому же закону и имеет одинаковую судьбу: «Все связано неизбежными узами судьбы». (Лукреций Кар. «О природе вещей», —

прим. сост.)

Разумеется, есть и известные различия — подразделения и степени разных свойств, но все это в пределах одной и той же природы:

«Всякая вещь следует своим правилам, все вещи твердо блюдут законы природы и сохраняют свои отличия». (Там же, — прим. сост.)

110