ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 14.10.2025
Просмотров: 2799
Скачиваний: 0
Глупость – связующее начало всякого человеческого общества.
Одним словом, без меня никакое сообщество, никакая житейская связь не были бы приятными и прочными: народ не мог бы долго сносить своего государя, господин – раба, служанка – госпожу, учитель – ученика, друг – друга, жена – мужа, квартирант – домохозяина, сожитель – сожителя, товарищ – товарища, ежели бы они взаимно не заблуждались, не прибегали к лести, не щадили чужих слабостей, не потчевали друг друга медом глупости. Сказанного, по-моему, вполне достаточно, но погодите, сейчас вы услышите кое-что поважнее.
Как вы думаете, может ли полюбить кого-либо тот, кто сам себя ненавидит? Сговорится ли с другими тот, кто сам с собой в разладе? Какой приятности ждать от того, кто сам себе опостылел и опротивел? Никто, полагаю, не дерзнет утверждать, будто нечто подобное возможно, – разве что будет глупее самой Глупости. Попробуйте отвергнуть меня – и не только все прочие люди станут вам несносны, но и каждый из вас себе самому сделается мерзок и ненавистен. Природа во многих смыслах скорей мачеха, нежели мать: ведь наградила же она смертных, особливо тех, кто чутьчуть поумней, печальной склонностью гнушаться своего и ценить чужое.
А из-за этого вся сладость, все обаяние жизни оскверняются и погибают. Какой толк от красоты, высшего дара бессмертных богов, если она поражена гнилью? Что пользы в юности, ежели к ней примешана закваска старческой печали? Каким образом можешь ты действовать и в своих и в чужих глазах изящно и благовидно (а благовидность – основа не одних только искусств, но и всех дел человеческих), ежели не явится тебе на помощь стоящая одесную меня Филавтия, которую я по заслугам считаю родной своею сестрой, – так ловко разыгрывает она повсюду мою [с.51] роль. Что может быть глупее самовлюбленности и самолюбования? Но что изящное или приятное можешь ты сделать, ежели сам себе будешь в тягость? Отними у жизни эту приправу, и ледяным холодом встречен будет оратор со своей речью, никому не угодит своими мелодиями музыкант, освистана будет игра актера, осмеян заодно с Музами поэт, впадет в ничтожество с искусством своим живописец, отощает от голода, сидя на своих лекарствах, врач. Вместо ... Минервы ты увидишь свинью, вместо красноречивого оратора – бессловесного младенца, вместо франта – неотесанную деревенщину. Человек должен любоваться самим собой: лишь понравившись самому себе, сумеет он понравиться и другим. Наконец, высшее блаженство состоит в том, «чтобы желания твои совпадали с выпавшим тебе жребием», а в этом деле помочь может только моя Филавтия. Благодаря ей каждый бывает доволен своей внешностью, умом, происхождением, должностью, образом жизни и отечеством до такой степени, что ирландец не согласится поменяться с итальянцем, фракиец – с афинянином, скиф – с жителем Счастливых островов.
Поразительна мудрость природы, которая при таком бесконечном разнообразии сумела всех уравнять! Если она кого и обделила своими дарами, то возмещает этот изъян усиленной дозой самодовольства, впрочем, прошу прощения за глупость: самодовольство как раз и является ее наилучшим даром. Смею сказать: ни одно великое дело не обошлось без моего внушения, ни одно благородное искусство не возникло без моего содействия. (Там же. Гл. 21, 22.)
Глупость говорит о философии и философах.
Насколько философы непригодны для каждодневной жизни, тому пример сам Сократ , возведенный оракулом Аполлоновым в чин единственного в мире мудреца, – вот [с.52] уж приговор, который мудрым никак не назовешь! Вздумалось как-то Сократу, уже не помню по какому случаю, выступить с публичной речью, и он вынужден был удалиться, всеми осмеянный. А ведь муж этот был до такой степени мудр, что даже отвергал звание мудреца, считая его приличным только самому богу, и учил, что умному человеку не подобает вмешиваться в государственные дела; лучше бы уж он посоветовал держаться подальше от мудрости всякому, кто хочет оставаться в числе людей. Что в самом деле, как не мудрость, привело его к осуждению и к чаше с цикутой? Ну да, ведь рассуждая об облаках и идеях, измеряя ножки блохи и умиляясь пению комара, он не успел научиться ничему имеющему отношение к обыденной жизни. Когда наставнику угрожала смертная
102
казнь, его ученик Платон, преславный адвокат, запнулся на первой же фразе, смущенный шумом толпы. А что сказать о Теофрасте? Взойдя на ораторскую трибуну, он тотчас онемел, словно волка увидел. Исократ, воодушевлявший в своих писанных речах воинов накануне битвы, был так застенчив, что ни разу не решился рта раскрыть перед публикой. Марк Туллий, отец римского красноречия, когда начинал говорить, трясся самым жалким образом, задыхаясь и всхлипывая, словно мальчишка, в чем Фабий видит доказательство добросовестного и сознательного отношения оратора к своей задаче. Однако, утверждая это, не признает ли он тем самым мудрость препятствием для достодолжного ведения тяжб? Что станется с нашими философами, когда в ход пойдет железо, раз они трепещут от страха даже в простом словесном бою? И после этого еще прославляют знаменитое изречение Платона: «Блаженны государства, в которых философы повелевают или властители философствуют». Справься у историков – и увидишь, что ничего не бывало для государства пагубнее, нежели правители, которые баловались философией или науками. [с.53] Для примера здесь достаточно будет поименовать обоих Катонов, из коих один смущал спокойствие республики дурацкими доносами, а другой, с излишней мудростью защищая свободу народа римского, способствовал ее окончательному падению. Прибавьте сюда Брутов, Кассиев, Гракхов и даже самого Цицерона, который не меньше вреда принес республике Римской, нежели Демосфен – Афинской. Уж на что Марк Антонин, который, признаюсь, был хорошим императором, и то своей философией сделался всем в тягость и возбудил всеобщую ненависть. Он был человек добрый, но, оставив престол такому наследнику, как сын его Коммод, больше причинил государству вреда, нежели принес пользы всем своим управлением . Почему-то нет удачи людям, приверженным мудрости, ни в одном из дел их, особливо же – в детях, как будто сама предусмотрительная природа заботится о том, чтобы болезнь мудрования не распространилась слишком широко. Известно, что сын Цицерона был настоящим выродком, а мудрый Сократ имел детей, более похожих на мать, чем на отца, иными словами, как правильно заметил некто, настоящих дураков.
Однако пусть они даже будут не способны к общественным занятиям, как ослы к музыке, – это еще куда ни шло; но ведь от них и в повседневных житейских делах нет никакого проку. Допусти мудреца на пир – и он тотчас всех смутит угрюмым молчанием или неуместными расспросами. Позови его на танцы – он запляшет, словно верблюд. Возьми его с собой на какое-нибудь зрелище – он одним своим видом испортит публике всякое удовольствие; и придется мудрому Катону уйти из театра, если он не сможет хоть на время отложить в сторону свою хмурую важность. Если мудрец вмешается в разговор – всех напугает не хуже волка. Если надо что-либо купить, если предстоит заключить какую-либо сделку, если, коротко говоря, речь [с.54] зайдет об одной из тех вещей, без которых невозможна наша жизнь, тупым чурбаном покажется тебе мудрец этот, а не человеком. Ни себе самому, ни отечеству, ни своим близким не может быть он ни в чем полезен, ибо не искушен в самых обыкновенных делах и слишком далек от общепринятых мнений и всеми соблюдаемых обычаев. Из такого разлада с действительной жизнью и нравами неизбежно рождается ненависть ко всему окружающему, ибо в человеческом обществе все полно глупости, все делается дураками и среди дураков. Ежели кто захочет один восстать против всей вселенной, я посоветую ему бежать, по примеру Тимона, в пустыню и там, в уединении, наслаждаться своей мудростью. (Там же. Гл. 24, 25.)
Однако я уже предвижу, что со мной заспорят философы. «Подчиняться Глупости, – скажут они, – заблуждаться, обманываться, коснеть в невежестве – все это и Значит быть несчастным». Нет, это значит быть человеком. Не понимаю, чего ради называть таких людей несчастными, раз они так рождены, так воспитаны, так приучены и ежели таков общий удел. Нет никакого несчастья в том, чтобы во всех отношениях быть подобным другим существам своей породы, иначе придется жалеть человека потому, что он не может летать вместе с птицами, не ходит на четвереньках вместе со скотами и не носит на лбу рогов наподобие быка. Воистину тогда пришлось бы назвать несчастливцем и прекраснейшего коня, – потому что он не знает грамматики и не ест пирожных, и быка, – потому что он не пригоден для забав палестры . Но если нечего жалеть неискушенного в
103
грамматике коня, то нельзя назвать несчастным и глупого человека, ибо такова уж его натура. (Там же. Гл. 32.)
Науками и искусствами люди обязаны жажде суетной славы.
Но обратимся к наукам и искусствам. Что, кроме жажды [с.55] славы, могло подстрекнуть умы смертных к изобретению и увековечению в потомстве стольких, по общему мнению, превосходных наук? Воистину глупы донельзя люди, полагающие, что какая-то никчемная, ничего не стоящая известность может вознаградить их за бдения и труды. Да, именно Глупости обязаны вы столь многими и столь важными жизненными удобствами, и – что всего слаще – вы пользуетесь плодами чужого безумия. (Там же. Гл. 28.)
Впрочем, и между самими науками превыше всего пенятся те, которые ближе стоят к здравому смыслу, иначе говоря, к глупости. Голодают богословы, мерзнут физики, терпят посмеяние астрологи, живут в пренебрежении диалектики. Только муж врачеватель многим другим предпочтен. Но и среди врачей – кто невежественнее, нахальнее, безрассуднее остальных, тому и цена выше даже у венчанных государей. Да и сама медицина, в том виде, в каком многие ею теперь занимаются, не что иное, как искусство морочить людей, – нисколько не хуже риторики.
К врачам ближе всего законники-крючкотворы; быть может даже, их следует поставить на первое место – сама судить не решусь; во всяком случае, все философы единодушно называют их ремесло ослиным. И, однако, от решений этих ослов зависят все дела – как самые важные, так и самые незначительные. Имения законников умножаются, между тем как теолог, постигнувший глубочайшие тайны божества, жует волчцы и ведет жестокую войну с клопами и блохами. Итак, если среди ученых счастливее других те, которые состоят в наиболее близком родстве с Глупостью, то, без сомнения, величайшие счастливцы – те, кто воздерживается от всякого соприкосновения с науками и исполняет веления одной природы; ведь природа никогда не заблуждается, разве только мы сами попытаемся перешагнуть за положенные человеческой доле границы. Ненавистна природе всякая подделка, и всего лучше бывает то, [с.56] что не искажено ни наукой, ни искусством. (Там же. Гл. 33.)
О счастьи.
Но ведь заблуждаться – это несчастье, говорят мне; напротив, не заблуждаться – вот величайшее из несчастий! Весьма неразумны те, которые полагают, будто в самих вещах заключается людское счастье. Счастье зависит от нашего мнения о вещах, ибо в жизни человеческой все так неясно и так сложно, что здесь ничего нельзя знать наверное, как справедливо утверждают мои академики, наименее притязательные среди философов. А если знание порой и возможно, то оно нередко отнимает радость жизни. Так уж устроена человеческая душа, что более прельщается обманами, нежели истиною. Ежели кто потребует от меня наглядных и убедительных примеров, я посоветую ему посетить храм или общественное собрание. Когда речь ведется о предметах важных, все спят, зевают и томятся. Но стоит только орущему (виновата, я хотела сказать–ораторствующему) рассказать какую-нибудь дурацкую, смешную историйку (а это случается нередко), все оживляются, подбадриваются, навостряют уши. Равным образом, чем больше поэтических выдумок вокруг святого..., тем усерднее ему поклоняются, не то что Петру, Павлу или даже самому Христу. Впрочем, здесь не место говорить об этом.
Итак, счастье зависит не от самих вещей, но от того мнения, которое мы о них составили. К вещам доступ труден, даже к самым легким, вроде грамматики, а мнения усваиваются легко и просто, и их одних с избытком хватает для достижения счастья. <...> Итак, либо нет никакой разницы между мудрецами и дураками, либо положение дураков не в пример выгоднее. Во-первых, их счастье, покоящееся на обмане или самообмане, достается им гораздо дешевле, а во-вторых, они могут разделить свое счастье с [с.57] большинством других людей. (Там же. Гл.45.)
104
НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ
(1469 – 1527)
Никколо Макиавелли – видный итальянский политический деятель, историк, военный теоретик и философ, основоположник «учения политического реализма». Макиавелли провозгласил автономию политической мысли от мыслей спекулятивной и этико -религиозной. Принципами такой мысли являются реализм и концепция умного государя.
Основные произведения: «Князь», «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия», «Диалог о военном искусстве».
... Князь.
О качествах, которыми должен обладать князь.
Князь не должен иметь ни другой цели, ни другой работы, ни делать из чего-либо другого свое искусство, кроме войны, ибо только военное искусство приличествует тому, кто повелевает, и сила этого искусства настолько велика, что оно не только помогает удержаться тем, которые рождены Князьями, но часто возносить к этому положению людей, прежде бывших частными гражданами. И наоборот, не трудно убедиться в том, что, когда Князья более думали о наслаждениях, нежели об оружии, – они лишались своих государств. Пренебрежение этим искусством является первой причиной потери государства; мастерство в нем – причиной приобретения такового. Безоружность, кроме других зол, которые она влечет за собой, делает еще Князя предметом презрения, а это является одним из тех бесчестящих свойств, которых Князь должен избегать... (Макиавелли [с.58] Н.
Князь. – СПб, 2001. С.88-89.)
Что же касается умственного упражнения, то Князь должен читать историю и в ней обращать внимание на деяния выдающихся людей, вникать в их способ ведения войны, исследовать причины их побед и гибели, чтобы избежать последней и подражать первым. Особенно же надлежит ему следовать примеру многих выдающихся людей древности, выбиравших себе какой-нибудь образец для подражания из числа тех, которые до них отличились и прославились и всегда имевших перед глазами его подвиги и деяния... <...> Мудрый Князь должен следовать такого рода правилам и никогда не оставаться праздным в мирное время, но трудолюбиво собирать сокровище, чтобы иметь возможность с его помощью продержаться при неблагоприятном обороте дел и чтобы изменившаяся судьба нашла его готовым отразить ее удары. (Там же. С. 90.)
Остается теперь рассмотреть, как Князь должен вести себя и держаться в отношении к подданным и друзьям. <...> Многие уже силою вымысла создавали республики и княжества, которых никто не видел и не знал, как действительно существующие. Однако между тем, как живут и как надлежало бы жить, имеется такая разница, что тот, кто из-за долженствующего произойти упускает из виду действительно происходящее, – тот скорее уготовляет свою погибель, нежели свое спасение, ибо человек, который захотел бы во всем следовать лишь одному добру, неминуемо погиб бы среди стольких порочных людей. Поэтому для Князя, желающего отстоять себя, необходимо уметь быть и не добродетельным и, смотря по надобности, пользоваться или не пользоваться этим умением. (Там же. С. 91.)
Знаю, всякий признает, что было бы лучше всего, если бы нашелся Князь со всеми качествами, признаваемыми за хорошие, но так как иметь их все и неуклонно проводить не позволяют самые условия человеческого существования, [с.59] то Князь должен быть настолько благоразумен, чтобы уметь избегать позора тех пороков, которые могли бы лишить его государства и по возможности беречься тех, которые не опасны в этом смысле; но если последнее невозможно, то он может не особенно стесняться. И он может также не бояться осуждения за те пороки, без которых трудно удержать государство, ибо если рассмотреть все надлежащим образом, то найдется коечто, на первый взгляд кажущееся доблестью, но влекущее к погибели, если Князь последует ему, и
105
кое-что кажущееся пороком, но вознаграждающее Князя, последовавшего ему, безопасностью и благополучием. (Там же. С. 92.)
...Князь должен мало обращать внимания на упреки в скупости, если благодаря этому он не будет поставлен в необходимость обирать своих подданных, сможет защищаться, не будет рисковать обеднеть и стать предметом презрения, не будет вынужден превратиться в хищника; ибо порок скупости один из тех, которые укрепляют его трон. <...> И ничто не истощает так самое себя, как щедрость: применяя ее, теряешь возможность ее дальнейшего применения и становишься бедным и презренным, а чтобы избежать последнего – хищным и ненавистным. Среди всего, чего Князь должен беречься, следует особенно указать на презрение и ненависть к нему, щедрость же приводит к тому и другому. Поэтому более разумно примириться со славой скупца, что породит лишь порицание без ненависти, нежели, стремясь к славе щедрого, в силу необходимости приобрести имя хищника, что порождает и порицание, и ненависть.(Там же. С. 93, 94.)
... Я говорю, что каждый Князь должен желать прослыть милосердным, а не жестоким. Однако он должен остерегаться дурного применения этого милосердия. <...> Поэтому Князь не должен считаться с упреками в жестокости, если только такая слава необходима для того, [с.60] чтобы удержать подданных в единении и повиновении. Ведь ограничивающийся весьма немногими примерными наказаниями будет милосерднее тех, которые, вследствие неуместного милосердия, допускают разрастись беспорядкам, порождающим убийства и грабежи, ибо последние составляют бедствие для всего общества в совокупности, кары же, исходящие от Князя, касаются лишь отдельных лиц. (Там же. С. 94-95.)
Однако Князь не должен быть легковерен и скор на крутые меры и не должен сам создавать себе страхов; ему следует умерять свой образ действий благоразумием и человечностью, чтобы излишняя доверчивость не сделала его неосторожным, а излишняя недоверчивость – невыносимым. Здесь возникает спорный вопрос: что лучше – быть любимым или возбуждать страх? На него отвечают, что желательно и то, и другое. Но так как совместиться им трудно, то, если приходится отказываться от одного из двух, много безопаснее внушать страх нежели любовь, ибо относительно людей можно сказать вообще, что они неблагодарны, непостоянны, притворщики, бегут от опасностей, алчны, пока оказываешь им благодеяния, они всецело принадлежат тебе, обещают, как уже было сказано, пока нужда далека, не щадить для тебя ни крови, ни имущества, ни жизни, ни детей; но когда нужда приблизится – они поворачиваются к тебе спиной. И тот Князь, который всецело положился на их слова и потому не принял никаких других мер, гибнет, ибо дружба, которая приобретается материальными средствами, а не величием и благородством души, окупается, но ее не держишь в руках и невозможно воспользоваться ею в нужную минуту. И люди с меньшей опаской оскорбляют того, кто внушил любовь, нежели внушившего страх, ибо любовь поддерживается лишь отношением обязанности, которое порывается вследствие порочности людей при всяком столкновении с личным [с.61] интересом, страх же держится боязнью наказания, которая никогда не прекращает своего действия. Однако Князь должен внушать страх таким образом, чтобы если и не приобрести любви, то избежать ненависти, ибо страх и отсутствие ненависти могут отлично ужиться вместе, и он всегда достигнет этого, если не будет посягать на имущество своих сограждан и подданных и на их жен. Даже когда Князь считает нужным лишить, ко- го-нибудь жизни, он может сделать это, если налицо имеются оправдывающие это обстоятельства и явное основание, но он должен остерегаться посягать на чужое имущество, ибо люди скорее забудут смерть отца, нежели лишение вотчины. <...> Итак, возвращаясь в заключение к любви и страху, я говорю, что так как любят все люди по своей указке, а страшатся по указке Князя, то мудрый Князь должен опираться на то, что зависит от него, а не от других; он должен только, как было сказано, беречься ненависти. (Там же. С. 95-96, 97.)
Каждый понимает насколько похвально было бы для Князя хранить верность своим обещаниям и жить по-честному, без лукавства. Однако опыт нашего времени показал, что великие дела совершались теми Князьями, которые мало считались с верностью обещаниям, умели лукавством опутать людей
106