Файл: Antology_phylosophy.pdf

ность возможна лишь как свободная солидарность свободных личностей, то есть предполагает свободный расцвет внутренних духовно-нравственных сил личности. (Там же. С. 265.)

Всякая подлинная вера – не только религиозная вера в специфическом смысле, но и нравственная вера как источник общественной деятельности, – возможна только на основе свободной личной духовной жизни, ибо единственная почва, в которой она произрастает, есть последняя, таинственная, самопроизвольная глубина внутреннего существа человека. (Там же. С. 263.)

Цель социального строительства – человеческое счастье, возможно полное и гармоническое удовлетворение человеческих потребностей. Но если так, то позволительно сделать один, до банальности [c.51] очевидный и все же упускаемый из виду вывод: ведь существом, которое имеет потребности, ищет счастья и надеется его обрести через социальное строительство, может быть только отдельный конкретный человек, живая, индивидуальная личность. Всякий коллектив, всякое социальное целое, существует в конечном счете для человека, для блага личности; он имеет, следовательно, служебное в отношении личности назначение и не имеет никакой абсолютной, самодовлеющей ценности. Социальное строительство даже для тех, кто видит в нем единственный путь к осуществлению идеала человечества – есть все же только путь для расцвета личной жизни. Последняя цель лежит именно в личной жизни, а никак не в самом социальном строительстве; это, повторяем, так просто и очевидно, что не стоило бы об этом и говорить, если бы на практике это все же не забывалось. (Там же. С. 266.)

Вся социальная жизнь, и в том числе всякое социальное творчество есть не что иное, как отвлеченная сторона, момент личной, то есть внутренней жизни человека. Где замирает, засыхает или подавляется последняя, там наступает общий паралич жизни, который нельзя залечить никакими машинами. Тракторы, комбайны и всякие технические средства движутся и работают не сами собой; и не сами собой функционируют комитеты, тресты, комбинаты, бригады и прочие общественные организации. Все это приводится в движение, работает и действует, руководимое нравственной волей, верой и мыслью живой человеческой личности. <…> Поэтому и в самые героические эпохи величайшего социального напряжения надо неустанно заботиться о поддержании условий, при которых человеческая личность не калечилась бы, не умалялась и не замирала, а жила по возможности полной и свободной жизнью и могла бы духовно поддерживать и развивать себя. (Франк С.Л. Личная жизнь и социальное строительство // Непрочитанное... – М., 2001. С. 269, 270.) [c.52]

И.А. Ильин (1883-1954)

Иван Александрович Ильин – выдающийся русский мыслитель двадцатого столетия, представитель русской классической философии. Он исследователь основополагающих философских проблем, таких, как сущность философского знания, соотношение философии и науки, философии и религии, проблемы духовности человека и общества. Труды Ильина содержат анализ главных общественных проблем последнего столетия, в том числе проблем власти, революции, культуры. Особое место в его творчестве занимали вопросы судеб России. Высланный из России в 1922 году, он внимательно следил за событиями, происходящими на родине и содержанием всех своих работ был связан со своим народом. Основные работы: «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека», «О русской культуре», «Путь духовного обновления», «Путь к очевидности», «О сопротивлению злу силою», «Основы художества», «Гении России» и др.

О духовном мире человека

Расколотый изнутри человек – несчастен и остается таковым даже тогда, когда ему удается , когда исполняется его любое желание. Удача не радует его, потому, что одна часть его сущест-

316

ва не причастна этой радости. Исполнение желаний не приносит ему удовлетворения, потому что даже в желании своем он расколот, а значит, и удовлетворение его не может быть цельным. Никакое внешнее везенье не приносит ему блаженства. Никакой жизненный успех не дарует ему счастья покоя. Нет у него для этого внутреннего органа; и орган этот именуется гармонией, уравновешенной целокупностью влечений и способностей, согласием инстинкта и духа, веры и знания.

Расколотый изнутри человек – несчастен. Вечное недовольство – его удел; вечная и притом безнадежная погоня за новыми радостями – его предназначение. Разочарование подстерегает его на каждом шагу. [c.53] Разочарованный, ищет он все новых, не испытанных, острых ощущений; измышляет неслыханные возможности; извращает свой вкус, обезображивает искусство и готов воззвать и перерыть все бездны зла, чтобы добыть себе новую «усладу», испробовать новую, доселе небывалую утеху… Расколотый, сам он не отважится на счастье, как не узнает никогда и блаженства. Тому, кто упивается по частям, не светит упоение; расколотому человеку солнце не смеется…

Было бы крайне неверно толковать это вечное недовольство как признак более утонченной

иблагородной натуры, не способной довольствоваться «простыми земными радостями». Расколотое сознание – это не высшее достижение, к которому всеми силами надо стремиться; напротив, это – болезнь духа, которую надо преодолеть.

…Расколотый духовно человек – несчастный человек. Воспринимая истину, он даже не может определить, истина это или нет, потому что не способен ухватить целостность очевидности. А если и шевельнется истина в его сознании, то чувство его молчит, и он не ощущает светоносности ее содержания. Он не умеет владеть своим достоянием, не умеет распоряжаться доставшимся ему богатством. Про свет он «знает» лишь то, что это – свет, но он не созерцает его как свет и не испытывает от него радости. Он вообще теряет веру в то, что может существовать тотальная очевидность. Не признает ее он и у других, встречая ее предположение не без сарказма; а чтобы придать вес этому сарказму, он выдвигает доктрину, согласно которой человек в принципе ничего достоверно знать не может (агностицизм), его удел – все относительно воспринимать и относительно же признавать (релятивизм). Отсюда возникает последовательно воспитуемое малокровие познания, принципиальное «ни да, ни нет», бегство от очевидности. Расколотый человек – это духовно обессиленный человек. Своих убеждений у него нет; в вопросах исповедания он немощен; в сфере истины он несостоятелен. [c.54]

Примерно так обстоят у него дела и в других духовных сферах. Проблему добра и зла, например, он подменяет вопросом от относительно полезном и относительно ущербном (утилитаризм) и решает этот вопрос, исходя из случайных, рассудочных соображений. А про себя он думает о том, что «умному человеку» вообще ни к чему заниматься этим вопросов.

Ввопросах Отечества, правосознания, справедливости он стоит на той же «умной» точке зрения релятивизма; и стоит потому, что его любовь и правосознание расколоты и ослаблены точно так же, как и его очевидность.

С религией у него и подавно нет ничего общего, потому что она требует целостной очевидности сердца, не довольствуется никакими частичными «уступками» и «симпатиями». Религиозный человек всегда целостен; человек же расколотый или нерелигиозен, или враждебен религии.

Только искусство он приветствует, особенно если оно забывает о своем Великом служении

иидет на поводу у его прихотей. Тогда оно неизбежно отрекается от своей здоровой, глубоко укорененной цельности и становится раздробленным само: облекается в свой чувственно-заманчивый вид; предается дурманящему душу «импрессионизму» или «футуризму»; становится внешне притязательным, надменным, рассчитанным на «нервную щекотку» – только бы не быть «отвергнутым».

Воснове такой выродившейся культуры лежит выродившееся бытие, расколотая, дробная жизнь души, лишенная корней и избегающая всего совершенного. Всю свою жизнь балансирует расколотый человек на грани соображений пользы, которые он именует «разумом», «разумным», и

317

минутных прихотей, которые он не без удовольствия называет «настроением». Если ему удается сохранить равновесие, его существование можно назвать вполне сносным; если не удастся – остается только посочувствовать ему. С чего начать – он не [c.55] знает, ибо более глубокие источники и настоящая святыня жизни – не для него. Отсюда и «taedium vitae» – тяготы жизни.

Даже если и любит, он не до конца уверен, что любит, потому что частична его любовь. А если не любит, то нелюбовь его так же частична и немногого стоит, Его «да» – половинчатое «да», заигрывающее с «нет». А его «нет» столь же относительно, условно, преходяще и недостоверно. Его слова надо воспринимать чисто фонетически, потому что смысл их неоднозначен, а духовная ценность – величина ускользающая. В любой жизненной ситуации он может поступить «так», а может и «иначе»: в нем стержня нет, и связывать себя в нем нет охоты. В нем нет самой важной, самой драгоценной основы духовного характера – всеобъемлющего, единого, единственного цен-

тра жизни.

По-настоящему глубоко духовный характер подобен укрепленному городу, в центре которого высится крепость. Здесь стоит Божий храм с алтарем, на котором горит неугасимый огонь. Это – священный центр града; от его огня люди зажигают свои семейные очаги. Здесь собираются все до едина. Здесь принимаются важные решения; отсюда излучается все упорядочивающая главная воля, здесь концентрируется сила, здесь вооружается крепость.

Расколотый человек даже представить себе не может структуру такого личностного характера, такой жизненный ритм. Он находит удовольствие в своем собственном «множестве» изнутри, называя это свое состояние «высшей дифференциацией духа». В нем существуют как бы несколько центров одновременно; каждому из них он клянется в верности и воображает, что он выше всяких подозрений. Как только один из этих центров оказывается не совсем удобным или пошатнувшимся, он тут же «съезжает на другую квартиру», устраивается там поудобней и пребывает – ничем не связанный, ко всему готовый, ни во что не верующий, ничего не любящий, скорый на предательство, [c.56] довольный собой. Об истинном своем положении и о своей великой беде он едва ли догадывается.

…За ледяным поветрием механистичности мировоззрения утрачивались внутренние реальности духа и тончайшие связи человеческой души. Расколотый человек разбалтывал доктрину раскола применительно к внешнему миру и ронял остатки своей духовности в черством, лишенном созерцания самонаблюдении. Аналитический разум, беспочвенная и разнузданная воля и бездухов-

ный инстинкт самосохранения – вот все, что ему оставалось. Все остальное подлежало осмеянию: вера, стыд перед собственным безжизненным сердцем, творческое созерцание как признак «бесплодной фантазии» и пр.

Современный кризис – это кризис расколотого человека. И чем раньше мы это поймем, тем лучше для нас. Чем мужественней сформулируем мы этот тезис, чем ближе примем к сердцу и чем скорее сделаем выводы, тем скорее кризис будет преодолен. Человек должен обрести в себе свою цельность. Он должен собрать… разлетевшиеся органы своего духа, оживить их и воссоединить заново… Формальная, безудержная воля должна подчиниться совести и сердцу… Тогда рассудок обретет способность к созерцанию и станет разумом, а созревающий разум станет повиноваться сердцу, так что все пути будут вести к сердцу и исходить из сердца. Сердечное созерцание, совестливая воля и верующая мысль – вот три великие силы грядущего, которым будут по плечу все проблемы бытия; они-то и создадут человека, обладающего творческой цельностью.

Заглянувший с надеждой в даль непременно прочтет над тесными вратами будущего простые слова: «Обрети в себе цельность!» (Ильин И.А. Собр. соч. в 10т. – М., 1993-1999. Т. 8. С. 433438.)

О Достоевском

318

…Гегель как-то сказал, что великий человек обрекает потомство на истолкование себя. И был прав. Говоря о великом художнике или [c.57] философе, необходимо помнить, что он видел все существующее на земле, под землей и над землей по-иному, чем видим мы; он и переживал их по-иному – своим непосредственным опытом, творческим созерцанием, проницательным мышлением; по-иному – именно по-особому; по-особому – именно в смысле глубины, размаха и значимости.

Когда два человека произносят одно и то же слово, им и невдомек, что каждый при этом может думать, видеть и выражать нечто совсем другое, особое, свое.

Если же речь идет о великом провидце, о гениальном мыслителе, надо всегда быть настороже, чтобы не истолковать его превратно, не исказить его; ведь здесь все непросто, здесь ничего нельзя предугадать. Здесь только один путь: постараться проникнуться способом его восприятия, добыть себе его духовные очки; представить себе его творческий акт во всем его своеобразии и, исходя из этого акта, попробовать жить и созерцать, как он. Это не всегда легко, скорее, даже крайне трудно; но это единственно верный путь. (Там же. Т.6. Кн. 3. С. 277.)

…Так обстоит дело со всеми гениальными людьми: они – пророки своего народа, и по образу и подобию своего народа несут по жизни бремя этого мира и боль этого мира как бремя и боль Господа, и предлагают нести это бремя и эту боль другим людям – бери, неси, претерпевай. (Там же. С. 279.)

...Много читал; первыми, кого он заказал, выйдя из тюрьмы, были античные историки, новые экономисты, отцы Церкви, Коран, кантовская «Критика чистого разума» и гегелевская «История философии». И так – всю жизнь. Все это подстегивало его творческие, крайне своеобразные, выверенные самым точным, самым бескомпромиссным способом собственные замыслы. (Там же.

С. 301.) [c.58]

…Величие его состоит как раз в том, что он по-своему смотрит на все происходящее в горнем мире, в этом мире и по ту сторону его, видит сущность всего и отражает ее в своем творчестве.

Ему удается уловить момент становления этой сущности, которая часто, может быть, даже в большинстве случаев ускользает от нас или переживается нами как-то отстраненно, как-то глухо, как-то запутанно, смутно; как бы в laterna magica, в которой еще не вспыхнул свет, еще отсутствует оптическая цельность.

Но он видит реалии будней и духовные потребности людей во всей значимости их содержания и, соответственно, формы, во всем их неразрывном единстве.

А это означает, как я уже говорил, что он переживает все и созерцает не так, как мы. Подругому, по-особому, я говорил: в смысле глубины, размаха, значительности.

…Достоверность изображения психических переживаний его героев необычайно точна, не в меру велика (т.е. превосходит масштабы истинного искусства) порою просто ослепительна… (Там же. С. 308-309.)

…Он видел и переживал все, как никто другой – и чудесное, мощное сияние всеединящей любви, и разделяющую, разрывную силу ненависти, и эгоистичную силу закоренелой жестокости. Он видел то и другое и вопрошал с дрогнувшим от ужаса сердцем: что же сильней всего этого, что изначально? За кем будущее? Где путь к целительному единению?

И что бы он ни писал, мы всегда ждем этого живого, молитвенного вопроса: он всегда присутствует, но, как правило, в тени.

Под этим углом зрения и надо читать его книги.

Почему человек зол? Откуда эта его разорванная снаружи и изнутри экзистенция? Несправедливость ли социальной организации тому виной? Тогда, может быть, поискать избавления на пути к социализму на основе религиозной любви (в духе Сен-Симона и Фурье)? [c.59] Почему праведные и гармонично-добрые люди оказываются в аду каторжной тюрьмы? В людских ли страстях

319

все дело? Или в сердечной ранимости? Или в форме личностного существования, разрозненности, эгоизме инстинкта самосохранения?

Имеет ли вообще право на существование отдельный человек? Может ли он сам по себе созерцать, что-то по себе выбирать, поступать, как ему вздумается?

Откуда он знает, чтодобро, а что – зло? Совесть ли подсказывает? А что такое совесть? Где граница между личной совестью и личностным произволом? Что есть преступление? Что важнее – идея или любовь? Дозволяется ли человеку лишать другого жизни? Не убийцы ли мы в душе? Не есть ли злая воля уже преступление? Почему из любви порой возникает желание убить? Любовь ли страстная влюбленность?..

Как может человек быть праведным, если он носит в себе двойственность мыслей и злоречивость воли?

Тогда как может Спаситель требовать от нас совершенства?...Если человек волен, значит, он волен любить и ненавидеть? Почему же тогда он не избирает инстинктивно блаженство любви? По неразумению? А что есть разум? Из-за неверия? Что же тогда вера?

Вся человеческая жизнь, как однажды сказал Достоевский, есть битва, в которой «дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей».

Ачеловек как таковой? Сам человек? Как он может стать зверем, пауком, сладострастным и жестоким насекомым?

…Так и слышится страдающий вопль-вопрос, рвущийся из его груди: «Человек! Куда тебя несет? Что можно сделать с твоим пропавшим, зачерствелым сердцем? Ибо к всеединой, братской осанне ведет лишь чистое и поющее сердце отрекающегося…» [c.60]

Ачто же белый свет? Что есть эта борьба между светом и тьмой – между поющим сердцем

иглухонемым бесом, вселившимся в человека?

Вопросы, вопросы… Интригующие, взыскующие вопросы. Вопросы почти без ответа. Это и есть философия Достоевского. Не система разгадок и ответов. Не догма спасения, не успокаивающий и вгоняющий в сон кондуит, а принципиально безупречный, безошибочный ориентир.

Достоевский, как и Пушкин, – новый человек. Человек новой эпохи, проснувшийся в пустыне, который должен пойти на поиски и все найти. Человек из новой эры – после Рождества Христова, – которому тем не менее приходится снова искать Христа. Он уже чует Его. Однако еще должен найти и признать. Ибо между новым человеком и Откровением Христа провисает внутренний мир секуляризованной души и внешний мир секуляризованной науки, который, как видно, воздвигли, а справиться не могут.

Вкусили плода с древа познания, а плод-то был пьянящий, усыпляющий, ослепляющий. Нельзя вернуться назад, в то прежнее время – до вкушения, и вперед двигаться нельзя – в состоянии опьянения, усыпления и ослепления. В этом состоянии человеку надлежит спрашивать, а не отвечать; сомневаться, а не поучать; отчаиваться, а не идти вперед.

Достоевский – исполин этого времени. Титан нового мира… Достоевский вопрошает. Его вопросы горячи по тону, предельно резки, точны в формули-

ровке. Они обращены к самому себе, как у Марка Аврелия, к Богу, как у Августина, к другим – как это и подобает искусству.

Он – великий мастер страстно-ясного вопрошания: до конца искренний, до конца пламенный, до конца точный, философски – достоверный. [c.61]

На такие вопросы всегда отвечают сверху, даже тогда, когда они само сомнение, притом отчаявшееся сомнение, как это имело место в Августином или Декартом. На них отвечают, ибо страстность вопрошающего уже сама в себе содержит ответ _ ведь она Божественного происхождения и сама добывает для себя ответ сверху, от пылающего в небесах огня.

Но это вопрошание всегда художественно смоделировано. И не так, чтобы искусство искажалось в нем философствованием, а так, чтобы философия поддерживалась и прикрывалась искусством. Ответы не высказываются напрямую, а символизируются в судьбах главных героев: терзает

320