Файл: Antology_phylosophy.pdf

совесть убийцу Раскольникова; вешается мертвое сердце – Ставрогин; из-за своей аморальности терпит крах Иван Карамазов – богоборец; мерзкий полудьявол и каторжник Федор получает оплеуху и побои; чахнет под ношею мировой скорби блаженный идиот князь Мышкин и т.д.

Ничего от рассудочного мелкотемья. Ничего от нарочитой тенденциозности. Истинное искусство и истинная философия. Но философия, сокрытая в художественной форме, как в той притче, в которой старый отец говорит лишь намеком своим сыновьям о спрятанном кладе: пусть каждый роется, копает и хлопочет вокруг клада, пока у каждого в результате собственного созерцания не расцветет духовное сокровище. Это и есть клад.

В этом заключается воспитательная сила Достоевского – в мощном стимуле для самосозерцания и самостоятельности мысли – на пути к Христу.

А в результате приходишь к главному ответу, который он дает: мир во зле лежит, но не безнадежно болен; люди страдают в нем всю жизнь; страдаем и мы; всю жизнь мы пребываем в чистилище; вот почему мы должны быть готовы к тому, что на почве всякого добра может произрасти злое начало, а на всякой закоренелой злобе, какой бы глубокой она ни была, может зародиться воля к совершенству, [c.62] любви, свет совести. Ибо Бог сильнее, чем все человеческое и недочеловеческое.

Итак, я попытался отыскать и открыть вам двери в мир образов Достоевского.

Вход свободен. А то, что дают эти образы, пусть каждый сам изведает и испытает. (Там же.

С. 334-337.)

То, что выстрадал, что созерцал сердцем Достоевский, было осмысленным, осмысленным всегда, порою с предельной отточенностью, порою с невыносимо горькой ясностью. Осмысленное он доводил до полной очевидности, всю жизнь вынашивая потребность внушить эти очевидные содержания другим.

Он был не просто созерцателем, но в известной мере и пропагандистом созерцаемого; не только страдальцем за истину, но и глашатаем ее, и пророком. Он пытался быть не только гистологом и микроскопистом человеческих страстей, но и врачевателем.

Он не мог смотреть на разъединяющее столкновение страстей в этом мире, не мог не вступиться за великое единение людей, за спасительную общность. Страдая от зла, он желал добра. И желал его страстно, грезил им, молился, мечтал, предвосхищал возможное будущее, с уверенностью пытался выстроить его в картину неизбежно грядущего.

…Но это никоим образом не есть надуманное, искусственно раздутое пророчество. Это совершенно не в русском духе. Нет. Напротив, начинается разговор о самом важном в жизни (и как правило, под историческим углом зрения), в свете любви к Отечеству и к людям, а дальше все само по себе находит развитие. (Там же. С. 341-342.)

Так кто же мы?

Первый и самый существенный ответ на этот вопрос звучит у Достоевского в духе истинно народной педагогики: нам прежде всего [c.63] самим надо понять, кто мы есть, и самоутвердиться в политике; мы – русская интеллигенция.

…Русская интеллигенция должна завоевать доверие и любовь своего народа, должна сама проявить любовь, понимание и жертвенность по отношению к народу, перестроиться, слиться с родной землей, вобрать в себя великие, подлинные основы характера собственного народа. Потому что народ есть истинный носитель истинных содержаний и актов.

…Достоевский не боится говорить горькую правду в лицо русской интеллигенции, чтобы затем с удовлетворением отметить, что наступила новая эра, что русская интеллигенция (исключая революционеров-бомбистов) открыла для себя верный путь и уже вступила на него, ведь посмотрите: «у нас уже кишит новыми людьми, из этого нового людского пламени, которые хотят правды (в жизни), только правды, без обычной лжи, и которые отдадут все без остатка, чтобы добиться этой правды».

321

«Это наступающая будущая Россия честных людей, которым нужна только правда». «Они не устыдятся своего идеализма» в большой уверенности, что «истина и честь» всегда одержат победу.

…А народ? Что же народ? Что у него есть сказать?

Вспомним, что Достоевскому, почти как никому другому, пришлось пережить и наблюдать русский народ в лице его самых опустившихся, страшных экземпляров. Но – и его благороднейших, лучших представителей. Посредственность навязывалась ему сама по себе в течение всей жизни. Обладая удивительно тонким духовным чутьем, улавливающим любую душевную волну, уж он-то умел и сказать, и дать оценку.

Он не закрывает глаза на слабости, страсти и пороки русского народа, а говорит о них с суровой горечью, порою резко, но никогда неприязненно: состояние народа сразу после отмены крепостного права, длившегося 200 лет, он изображает как нечто ужасающее [c.64] – нравственный упадок, пьянство, взаимоэксплуатация. А как могло быть иначе? Откуда же взяться у нас истинной гражданственности и политическому разуму? Но надо отличать красоту внутри ядра от наносного варварства. Эта грубая черная масса, недавно еще крепостная, отягощенная пороками и дурными привычками, имеет большое сердце.

Каждый мошенник знает, что он мошенник; каждый падший знает о своем падении, как знает и то, что где-то есть правда и что эта правда всегда превыше всего…

Так что в этой душе грязь наносная, а порою – дьявольский соблазн. Если же заглянуть вглубь, увидишь удивительную сердцевину.

Ивскорости поймешь, что у русских иные преступления совершаются лишь из дерзания, из стремления к экстремальному, из потребности дойти до крайней черты и заглянуть в бездну – возможно, чтобы проверить самого себя, свою веру и свою совесть. Страстный темперамент уводит людей к крайностям.

Но вместе с тем мы видим твердую сердцевину, искреннюю чистосердечность и от века данную внутреннюю гармонию.

Русский народ далеко не стадо, далеко не нация рабов, и здесь даже просто крестьянин ощущает себя глубоко индивидуальной личностью.

Русский народ вовсе не испорчен душой – он не материалист, не озабочен собственной выгодой; стоит только ему увидеть перед собою великую цель, он станет служить ей с самобытной душевной радостью, ибо в нем дремлет большой запас духовных созидательных сил.

Он очень неприхотлив; в его натуре нет европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости.

Ивсе это имеет место из-за его чистого, искреннего и широко открытого сердца; с ним связана и его удивительная веротерпимость. [c.65]

Он никогда не презирает других народов или чужой веры, он не умеет долго ненавидеть; живя с ним, очень скоро почувствуешь это идущее изнутри дыхание мягкости и доброжелательности, милосердия и смирения.

Он всегда склонен к милосердию и к всепрощению – даже если сидит в суде присяжных, в душе чувствует свою вину за случившееся и готов простить или признать смягчающие обстоятельства.

Его мышление так же ясно, широко и проникновенно, как и сердце. Отсюда – и его язык. Надо просто сказать, что он обладает необычайным инстинктом всечеловечности он ужива-

ется со всеми и со всем. И это все благодаря своему по-христиански чувствительному сердцу.

Там, в глубинах сердца, следует искать и находить его сущность: и не только его живое и верное чутье, его юмор и способность к самой здравой над собой критике, но и самое главное – его

христианскую веру и его христианский жизненный идеал со стоической преданностью его главной идее.

322

…Такими видит Достоевский русскую душу и русский народ в их сути. И эта суть решающа и определяюща.

…Народ не есть Бог: он может заблуждаться и ошибаться…, но даже если Россию постигнут величайшие лишения и соблазны, мы должны верить, «что и тогда народ спасет себя сам, себя и нас, как это случалось не раз, и о чем свидетельствует вся его история»… (Там же. С. 354-360.) [c.66]

(Философия ХХ века. Под редакцией проф. Д.ф.н. Ивановой А.А. Учебно-методическое пособие. - М: ИПЦ МИТХТ, 1999.)

ФИЛОСОФИЯ XX ВЕКА

НЕОПОЗИТИВИЗМ И ПОСТПОЗИТИВИЗМ

Данные философские течения самым тесным образом связаны с попытками создания «философии науки, противопоставления ее традиционной, особенно спекулятивной, философии. При этом если в неопозитивизме упор делался на логический анализ языка науки, то в постпозитивизме, наряду с подобным анализом, предпринимались попытки учесть социально-психологические факторы формирования и развития научных знаний, создания картины науки в целом. Основные труды: Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат; Р.Карнап. Элиминация метафизики посредством логического анализа языка науки; К.Поппер. Логика научного исследования; Объективное знание. Эволюционный подход; Т.Кун. Структура научных революций; И. Лакатос. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ; П. Фейерабенд. Против методологического принуждения.

Людвиг Витгенштейн (1889-1951)

Критика традиционной философии. Формулировка философского метода

Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка.

(Они относятся к такого рода вопросам, как: является ли добро более или менее тождественным, чем красота?) И не удивительно, что самые глубочайшие проблемы на самом деле не есть проблемы. (Витгенштейн Л.. Логико-философский трактат. – М., 1958, С.44).

Правильным методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, – следовательно, кроме предложений естествознания, т. е. того, что не имеет ничего общего с философией, – и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать ему, что он не дал никакогозначения некоторым знакам в своих предложениях. Этот метод был бы неудовлетворителен для нашего собеседника – он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строго правильный метод. (Там же. С.

97). [c.4]

Рудольф Карнап (1891-1970) Критика «метафизики»

Начиная с греческих скептиков вплоть до эмпиристов XIX столетия имелось много противников метафизики. Вид выдвигаемых сомнений был очень различным. Некоторые объявляли уче-

323

ние метафизики ложным, так как оно противоречит опытному познанию. Другие рассматривали ее как нечто сомнительное, так как ее постановка вопросов перешагивает границы человеческого познания. Многие антиметафизики подчеркивали бесплодность занятий метафизическими вопросами; можно ли на них ответить или нет, во всяком случае не следует о них печалиться; следует целиком посвятить себя практическим задачам, которые предъявляются каждый день действующим людям.

Благодаря развитию современной логики стало возможным дать новый и более острый ответ на вопрос о законности и праве метафизики. Исследования «прикладной логики» или «теории познания», которые поставили себе задачу логическим анализом содержания научных предложений выяснить значение слов («понятий»), встречающихся в предложениях, приводят к позитивному и негативному результатам. Позитивный результат вырабатывается в сфере эмпирической науки; разъясняются отдельные понятия в различных областях науки, раскрывается их формальнологическая и теоретико-познавательная связь. В области метафизики (включая всю аксиологию и учение о нормах) логический анализ приводит к негативному выводу, который состоит в том, что мнимые предложения этой области являются полностью бессмысленными. Тем самым достигается радикальное преодоление метафизики, которое с более ранних антиметафизических позиций было еще невозможным. (Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998. С.69).

После того как мы установили, что многие метафизические предложения бессмысленны, возникает вопрос: имеются ли в метафизике такие осмысленные предложения, которые останутся после того, как мы исключим все бессмысленные9

На основе наших предыдущих выводов можно прийти к представлению, что метафизика содержит много опасностей впасть в бессмысленность и метафизик в своей деятельности должен тщательно их избегать. Но в [c.5] действительности дело обстоит таким образом, что осмысленных метафизических предложений вообще не может быть. Это вытекает из задачи, которую поставила себе метафизика: она хочет найти и представить знание, которое недоступно эмпирической науке (Там же. С. 84).

О роли логического анализа языка науки

Логический анализ выносит приговор бессмысленности любому мнимому знанию, которое претендует простираться за пределы опыта. Этот приговор относится к любой спекулятивной метафизике, к любому мнимому знанию из чистого мышления и чистой интуиции, которые желают обойтись без опыта. Приговор относится также к тому виду метафизики, которая, исходя их опыта, желает посредством особого ключа познавать лежащее вне или за опытом (например, к неовиталистскому тезису о действующей в органических процессах «энтелехии», которая физически непознаваема; к вопросу о «сущности каузальности», выходящему за пределы определенной закономерности следования; к речам о «вещи-в-себе»). Приговор действителен для всей философии ценностей и норм, для любой этики или эстетики как нормативной дисциплины. Ибо объективная значимость ценности или нормы не может быть (также и по мнению представителей ценностной философии) эмпирически верифицирована или дедуцирована из эмпирических предложений; они вообще не могут быть высказаны осмысленными предложениями. Другими словами: либо для «хорошо» и «прекрасно» и остальных предикатов, употребляемых в нормативной науке, имеются эмпирические характеристики, либо они недейственны. Предложение с такими предикатами становится в первом случае эмпирическим фактуальным суждением, но не ценностным суждением; во втором случае оно становится псевдопредложением; предложение, которое являлось бы ценностным суждением, вообще не может быть образовано.

Приговор бессмысленности касается также тех метафизических направлений, которые неудачно называются теоретико-познавательными, а именно реализма (поскольку он претендует на высказывание большего, чем содержат эмпирические данные, например, что процессы обнаруживают определенную закономерность и что отсюда вытекает возможность применения индуктивно-

324