Файл: история отечественной литературы.doc

Глава 4. Пленение казака: судьба или случай

Печорин принадлежал к высшему петербургскому обществу. Юность его По «казенной надобности» скитается на Кавказе Печорин, но он всюду стремится утвердить «собственную надобность», утвердить свою волю, подчинить ей людей и обстоятельства, пренебрегая волей и достоинством других людей, он в то же время стремится побудить этих людей к свободному волеизъяв лению.  Печорин не дал пристрелить казака и пленил его, рискуя жизнью.  Можно ли говорить о благородстве Печорина?  Очевидно нет, так как благородный поступок предполагает иные цели, чем те, которые преследовал Печорин. Кроме того, следует обратить внимание и на то, что мысль о пленении ка зака пришла Печорину не сразу, а только тогда, когда он решил «подобно Вуличу, испытать судьбу». Нельзя говорить о нравственном итоге еще и потому, что расположение частей романа не соответствует хронологии событий. События «Фаталиста» предшествуют основным событиям «Бэлы», где опять будет схватка с судьбой, метания, терзания и жертвы. 

Глава 5. Авторская повествовательная стратегия и авторская позиция Лермонтова в разрешении коллизии

“Фаталист” — последняя и заключительная новелла в романе. По-видимому, в ней должны найти разрешение все основные темы романа. Не раз исследователями отмечалось, что и в пятой новелле логика поведения Печорина остается той же, что и в других. Движимый эгоистическим, но при этом почти всегда бескорыстным интересом (а его интерес состоит в том, чтобы заглянуть в “тайну бытия”, испытать неведомое), он провоцирует Вулича на эксперимент с Судьбой. Как всегда, Печорин управляет ситуацией, верно угадывая тайные мотивы, которые руководят людьми

Лермонтову необходимо, чтобы реплика Вулича, которая спровоцировала вспышку насилия, обязательно была вставлена в текст, хотя для этого писателю приходится нарушить заданную логику обоснования рассказа, построенного на свидетельских показаниях (см. об этом: В. А. Мануйлов. Роман М. Ю. Лермонтова “Герой нашего времени”. Комментарий. М.—Л., 1966, с. 264). Короткого разговора Вулича и пьяного казака не мог услышать никто, но его суть столь дорога автору, что он жертвует реалистической достоверностью во имя художественной идеи. Этот диалог настолько же прост и немногословен, насколько и является подлинной кульминацией внутреннего сюжета новеллы. Вот этот диалог: “Кого ты, братец, ищешь?” — “Тебя”.

Слово Вулича нарушает эстетику романтического героя, во-первых, тем, что в этом речевом жесте обнаруживает себя стремление разомкнуть свою обособленность. Обращение ночью к случайному прохожему без всякой практической необходимости — это жест, по которому прочитывается готовность преодолеть свое отчуждение, желание выйти навстречу другому человеческому “я”. Во-вторых, слово “братец” несет в себе некоторый момент “душевности”, не присущий сильному и “гордому” романтическому герою как слабость. Здесь слышится интонация просьбы о сочувствии одинокого человека, уставшего и потерявшего опору в себе самом.

Таким образом, новелла “Фаталист” “писателя”-романтика Печорина написана на метафизическую тему и дает ему в авторском лирическом отступлении право оправдать свой мировоззренческий скепсис. Для Лермонтова, создающего новую русскую прозу, главным итогом было обнаружение трагического зияния там, где должны были выявиться прочные братские узы, связующие людей и образующие единство национальной жизни. В каком-то смысле роман “Герой нашего времени” является ответом на пушкинскую прозу — “Повести Белкина” и “Капитанскую дочку”, замысел которой состоял в том, чтобы дать высокую версию о целостности и единстве русского мира. У Пушкина это единство строится на простых и незыблемых принципах народной этики, выраженных в нравственных пословицах: “долг платежом красен”, “береги честь смолоду”, “казнить так казнить, жаловать так жаловать” и др. В “Капитанской дочке” основой поступков героев служат именно эти принципы. В романе Лермонтова стихия простонародной жизни и стихия народного слова (в отличие от “Песни про купца Калашникова”) не обнаруживают высокой этики поступка и не способны всерьез противостоять скепсису главного героя, принадлежащего миру просвещенного, европеизированного дворянства.

Контрольная работа №4. «Шинель» Н.В. Гоголя как полемика с романтизмом.

Глава 1. Образ Акакия Акакиевича: литературные и культурные параллели:

а) культурно-историческая семантика образа переписчика в средневековой церковной традиции и образ Башмачкина;

объективное значение самой профессии переписчика, ее культурная семантика, имеющая глубокие исторические корни и являющая в образах Башмачкина и Мышкина свои модернизированные ответвления. В древних цивилизациях Ближнего Востока (Египет, Вавилон и проч.), так же как в средневековой Византии и Западной Европе, деятельность писца и переписчика была окружена почетом и благоговением, поскольку она запечатлевала для вечности тот смысл, который был этого достоин. 

Как механический и потому презираемый труд переписчика стал восприниматься позднее - после изобретения печатной машины. Произошла как бы двойная перестановка: печатный станок заменил переписчика, после чего переписчик стал восприниматься как замена печатного станка - причем замена неполноценная и годная лишь для текстов низшего качества, таких, которые лишены интереса для вечности и человечества и представляют лишь местный и временный, узковедомственный интерес. Сначала были печатно воспроизведены книги религиозного, затем художественного и научного содержания, и профессия переписчика, оттесняемая на самую периферию культуры, постепенно свелась к действительно "механическому" (потому что уже после машины, взамен ее) воспроизведению самых бедных, духовно тощих словесных слоев - деловых документов, участью которых, в лучшем случае, становился архив, но уж никак не библиотека. 

Соответственно социальная роль и престиж переписчика опускались до того низшего, жалчайшего, духовно порабощенного состояния, в каком мы застаем их у Гоголя в образе Акакия Акакиевича. Но суть в том, что такое социальное низведение переписчика не только не противоречило исконному нравственному и, если угодно, бытийственному смыслу этой профессии, но доводило его до логического конца. Ведь переписчик - это поистине послушник переписываемого текста для диктующего голоса, тут кротость образует сам технический фундамент профессии, в которой путь к мастерству нагляднейшим образом требует полного самоотречения, смиренного следования свойствам подлинника. 

Вот одно из средневековых наставлений писцам, принадлежащее перу Алкуина: 

Пусть берегутся они предерзко вносить добавленья, 

Дерзкой небрежностью пусть не погрешает рука [5]. 

Акакий Акакиевич свято соблюдает этот завет и органически не может выправлять что-либо в предложенном тексте - когда ему однажды, в знак поощрения (оригинальность - привилегия и заслуга лишь в сознании Нового времени), задали переменить кое-где глаголы из первого лица в третье, он "вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: "Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь". Акакий Акакиевич - переписчик до мозга костей, до глубинной основы характера, и согбенная, потупленная поза, в которой пребывает писец, является всеобъемлющей формой eго пребывания в жизни. Причем если в средние века такая поза воспринимается как освященная свыше, то в Новое время она ассоциируется с неестественной приниженностью, утратой собственного достоинства. Ратуя за выпрямление человека - в буквальном и переносном смысле слова,- Новое время находит в фигуре переписчика концентрированное выражение той моральной и социальной униженности, против которой заявляет гуманистический протест. Вот почему образ Акакия Акакиевича выдвинулся в центр русской литературы, стал средоточием ее критических обличительных мотивов: ведь это персонаж, повседневное существование которого состоит в том, чтобы склонять голову, не разгибать спины. Мотив подавления человеческого достоинства находит здесь наиболее четкое, зримое воплощение. 

Помимо склоненной позы переписчика важно, для уяснения культурной семантики этой профессии, учесть, над чем он склоняется, что вызывает его ненасытный интерес и всепоглощающую любовь,- феномен буквы. Причем буквы, взятой как вещь, как некое материальное явление, поскольку именно к этой ее стороне имеет касательство переписчик. Между тем в собственно материальном мире, в иерархии вещей буква могла бы занять последнее место - ее плоть наименее субстанциальна, поскольку буква есть знак, и даже более условный, менее самодостаточный в своей физической данности, чем большинство других разновидностей знаков (изобразительных, иконических, фигуративных). Получается, что переписчик имеет дело с материей - но как бы в месте ее прорыва; с вещностью уязвленной, униженной, сведенной к минимуму, через который мог бы явиться максимум смысла. Полюбить буквы, отдаться всецело их совершенному начертанию, заиметь пристрастия среди них - не значит ли это полюбить "малых сих", то есть последовать тому завету нисходящей, милосердной любви, который близок средневековому миропониманию? Полюбить не смысл, который может быть сколько угодно важен, велик, поучителен, но самое букву как наименьшую, наислабейшую из вещей.