Файл: история отечественной литературы.doc

Фамилия Б., произошедшая от башмака, комически обыгрывается Гоголем; повествователь якобы пребывает в законном недоумении по поводу столь абсурдной генеалогии Б.: «И отец, и дед, и даже шурин (брат жены, но Б., как известно, не женат — замечено М.Вай-скопфом), и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки». В сочетании с фекальной символикой имени и отчества — Акакий Акакиевич (А.Крученых; Ранкур-Лаферрьер) — фа-’ милия Б. приобретает двусмысленно-пародийное звучание, подчеркивая внешнюю невзрачность облика Б., привыкшего ощущать себя на месте в самом низу социальной иерархической лестницы. Отсюда возможная символическая интерпретация фамилии Б. в качестве знака «низшего телесного плана» (М.Вайскопф) как проявление ущербности, ибо башмак — метафора бренного материального мира или, согласно философу Сковороде, идеи которого, вероятно, оказали влияние на мировоззрение Гоголя, подошва есть фигура праха. гоБашмак, таким образом, ассоциируется с темой смерти Б. и скрыто предвещает ее фатальную неизбежность.

Портрет Б. рисуется Гоголем подчеркнуто незавершенным, недовошющенным, иллюзорным; целостность Б. должна быть впоследствии восстановлена с помощью шинели. Рождение Б. выстраивает модель алогичного и грандиозно-космического гоголевского мира, где действуют не реальные время и пространство, а поэтическая вечность и человек перед лицом Рока. Вместе с тем это рождение является мистическим зеркалом смерти Б.: только что родившая Б. мать именуется Гоголем «покойницей» и «старухой», сам Б. «сделал такую гримасу», будто предчувствовал, что будет «вечным титулярным советником»; крещение Б., происходящее сразу же после рождения и дома, а не в церкви, скорее напоминает отпевание покойника, нежели крестины младенца; отец Б. тоже оказывается как бы вечным покойником («Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий»).

Способ существования Б. допускает возможность крайне противоположных литературоведческих трактовок: от категоричной оценки Н.Г.Чернышевского («совершенный идиот») до сопоставления Б. с возвышенным образом святого мученика Акакия (В.Маркович).

Ключом к образу Б. является скрытое гоголевское противопоставление «внешнего» и «внутреннего» человека. «Внешний» — косноязычный, невзрачный, глуповатый переписчик, не способный даже «переменить кое-где глаголы из первого лица в третье», хлебающий с мухами свои щи, «вовсе не замечая их вкуса», покорно терпящий издевательства чиновников, сыплющих «на голову ему бумажки, называя это снегом». «Внутренний» человек как будто говорит нетленное: «Я брат твой». В мире вечном Б. — аскет-подвижник, «молчальник» и мученик; уединившись от соблазнов и греховных страстей, он осуществляет миссию личного спасения, на нем как будто лежит знак избранничества. В мире букв Б. обретает счастье, наслаждение, гармонию, здесь он полностью доволен своим жребием, ибо осуществляет служение Богу: «Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра?» Внутренний мир Б. метафорически уподобляется книге, а сам Б. — букве, поэтому вместо улиц Б. видит «ровным почерком выписанные строки». (С.Гончаров) Петербургский северный мороз становится дьявольским соблазном, какой Б. не в силах преодолеть (старая шинель, издевательски называемая чиновниками капотом, прохудилась). Портной Петрович, наотрез отказываясь подновлять старую шинель Б. (ср. евангельские слова Христа: «никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже» (Матф.; 9:16), выступает в роли демона-искусителя. Вместе с тем Петрович также предстает «в двусмысленном амплуа некой могущественной парки, шьющей новый образ и новую жизнь для Акакия Акакиевича» (М.Вайскопф). Новенькая шинель, в которую облачается Б., символически означает как евангельскую «ризу спасения», «светлые одежды», так и женскую ипостась его личности, восполняющую его неполноту: шинель — «вечная идея», «подруга жизни», «светлый гость». Аскета и затворника Б. охватывает любовный пыл и греховная горячка. Впрочем, шинель оказывается любовницей на одну ночь, заставляя Б. совершить ряд непоправимых роковых ошибок, выталкивая его из блаженного состояния замкнутого счастья в тревожный внешний мир, в круг чиновников и ночной улицы. Б., таким образом, предает в себе «внутреннего» человека, предпочтя «внешнего», суетного, подверженного людским страстям и порочным наклонностям. Он изменяет даже любимому делу, и расплата за измену своему поприщу не замедлила его настигнуть: грабители «сняли с него шинель, дали ему пинка коленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал». Б. теряет всю свою тихую кротость, совершает несвойственные его характеру поступки, он требует от мира понимания и помощи, активно наступает, добивается своего. Судьба Б. — судьба человека вообще перед лицом Бога, вселенной. Б. предстает подобным Иову, а его смерть приравнивается к библейскому несчастью, какое «обрушивалось на царей и повелителей мира».

б) Акакий Акакиевич и герой-«энтузиаст» Э.Т.А. Гофмана

“Акакий Акакиевич, как ни странно, многим походит на студента Ансельма из «Золотого горшка». Ансельм — типичный гофмановский романтический герой. Признаки такого персонажа — странные костюмы, неловкие манеры, жесты, особенная невезучесть, которая заставляет его становиться жертвой недоразумений и ошибок. Между Ансельмом и остальными людьми проведена некая черта... Создаётся впечатление, что на Ансельма действует какая-то таинственная сила, которая удерживает его, разрывает все наметившиеся связи, сводит на нет все старания Ансельма быть похожим на окружающих… Внутренняя жизнь Ансельма остаётся независимой от внешней, материальной, в которой его существование (почти механическое) — не более чем тягостное выполнение столь лёгких для всех (и столь трудных для него) условных правил и приличий… Мятежный дух Ансельма, заключённый в неуклюжую телесную оболочку, вступает постоянно с ней в противоречия. Вначале он тоскует по чему-то неопределённому, неведомому ему самому… и в конце обретает осознанное стремление к Серпентине в волшебную Атлантиду.

Практически все черты этого романтического студента есть в «вечном титулярном советнике» Акакии Акакиевиче. Интересно, что Ансельм, как и Акакий Акакиевич, тоже занимается переписыванием, в данном случае каллиграфией. Буквы в обеих повестях живут своей особой жизнью. Страсть Акакия Акакиевича к переписыванию, а затем шинель — это его ideRe fixe, как мечта Ансельма о Серпентине и Атлантиде. Когда Башмачкин встречался со своими буквами-фаворитами, то «и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть каждую букву, которую выводило перо его». Он, как и Ансельм, живёт в своём выдуманном мире, постоянно забывая, где находится. Ансельму везде чудятся волшебные змейки, а Акакию Акакиевичу — его «чистые, ровным почерком выписанные строки». Слово «скорее» с иронией указывает на то, что у Акакия Акакиевича никогда не было полной уверенности в своём пребывании на улице, а не на середине строки… У Гоголя идея Атлантиды замещается «вечной идеей будущей шинели» и «истинный музыкант», мечтатель и поэт Ансельм — титулярным советником…

Глава 2.Романтическое двоемирие в повести Гоголя

Многие исследователи пишут о романтическом мировосприятии Гоголя, рассматривая его творчество именно в аспекте романтической картины мира. Характерна в этом плане оценка Гоголя В. Розановым: «Он имеет в себе параллелизм жизни здешней и какой-то нездешней. Но его родной мир – именно нездешний» . Отсюда его стремление к фантастическому, которое пронизывает все его творчество, но все же в разных произведениях решается по разному. Гоголевская фантастика – это в основном фантастические образы зла. Божественное в концепции Гоголя – это естественное, мир, развивающийся закономерно. Демоническое же, наоборот – это сверхъестественное, это мир, выходящий из колеи. Гоголь в своих произведениях изображает реальный, современный ему мир, реально существующий город, реальных людей, своих современников. Но, обозначив достоверно и наглядно-характерные приметы обыденного существования своих героев, автор повестей внезапно взрывает нормальный порядок их жизни, а заодно и законы фактического правдоподобия» . И вот в мир реальный, в мир бытовых интересов, отношений вторгается фантастика. В «Шинели» мертвый чиновник является с того света, чтобы вершить возмездие за обиды, в повести «Портрет» художник Чартков становится жертвой дьявола, вселившегося в портрет ростовщика, наконец, в повести «Нос» ее герой внезапно лишается этой части тела, превратившейся в живое существо. При всем этом в произведениях Гоголя грань реального и фантастического размывается настолько, что их уже нельзя отличить одно от другого. В разных повестях смещение реального и фантастического происходит по-разному. Но чаще всего, по мнению В. Марковича, граница реального и фантастического миров сводится на нет непрерывным колебанием повествования между двумя равно возможными (при этом диаметрально противоположными) объяснениями необычной ситуации . В качестве примера этого утверждения можно привести повесть «Шинель». Эпилог «Шинели» вводит фантастическую историю, которая при полном доверии к ней легко приобрела бы сверхъестественный смысл. На улицах города появляется призрак, в котором мы узнаем героя повести, погубленного всеобщим равнодушием. Действие призрака можно воспринимать как возмездие равнодушному миру. Призрак никого не щадит и ни для кого не делает исключений: «под видом стащенной шинели» сдираются «со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели» /14/. Но все-же что-то мешает поверить до конца в эту фантастическую историю. Серьезному отношению к ней препятствует, скажем, то обстоятельство, что автор от собственного имени ни разу не отождествляет таинственного грабителя с Акакием Акакиевичем Башмачкиным. Рассказ о фантастических событиях финала представляет собой воспроизведение городских слухов, и воспроизводятся они повествователем с оттенком явной иронии. Все это, в общем, настраивает на поиск кого-то простого и естественного объяснения. Высказываются догадки о том, что под прикрытием слухов о мертвеце действует живой грабитель. Но Гоголь не дает читателю возможности остановиться на каком-либо определенном мнении о рассматриваемой истории. И границы этой игры могут расширяться – в зависимости от податливости читателя, от его чуткости к авторским намерениям . Мы убедились, что в произведениях Гоголя изображаемый им мир двоится. Это во многом сближает Гоголя с романтиками, в частности можно говорить о сильнейшем влиянии на него Гофмана, в творчестве которого очень ярко проявлялось романтическое двоемирие. У Гоголя мир вещественный срывается со своих привычных точек, превращаясь в фантастический. При этом реальное и фантастическое в художественном мире Гоголя так тесно переплетаются, заходят одно в другое, что их становится практически невозможно различить. Этот смешанный, противоречивый мир Гоголя не мог не сказаться на сознании его героев, не мог не привести к обострению проблемы двойничества, которая уже решается у Гоголя на уровне расщепления сознания его героев. Говоря о преломлении мотива двойничества в творчестве Гоголя, для начала нужно обратить внимание на сам тип гоголевского героя. Справедливо замечено, что герои гоголевских повестей выступают как типичные представители массы . Гоголь концентрирует свое внимание на людях. которых можно считать средними в любом отношении. Но каждого из них внезапно постигает какое-то бедствие. Кризисное напряжение растет и достигает предела. И вот тогда обнаруживается внутреннее несовпадение человека с его положением и рангом, с отведенной ему общественной ролью и даже с его вполне уже определившимся характером. Итак, говоря о феномене двойничества, реализующимся в творчестве Н.В. Гоголя, нужно отметить, что раздвоение сознания его героев происходит прежде всего оттого, что «мир, окружающий человека срывается со своих основ и валится в тартарары, смешиваясь и путаясь в самом себе и являя собой картину уже не реальную, а фантастическую. Ибо слишком уж много скопилось под ним фальши и мерзости, слишком много бесчеловечного накопилось в человеке, живущем в ненормальном мире» /62/. Гоголь в своем творчестве уже наметил то состояние кризисности человеческого сознания в современном ему мире, которое затем исследует Ф.М. Достоевский, углубляясь в темные провалы бесчеловечного, обозначенного Гоголем, чтобы пройти его насквозь в попытке выйти к свету.

Глава 3. Сюжетная основа повести э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок» и сюжет «Шинели»: сходство и отличия

«Золото́й горшо́к» (нем. Der goldne Topf) — повесть немецкого писателя-романтика Э. Т. А. Гофмана, являющаяся вершиной первого периода его творчества. Изначальный вариант появился в 1814 году, а в 1819 вышла его переработанная версия.

Повесть названа Гофманом сказкой. Это одна из трансформаций жанра сказки, введенного в литературу романтиками. События разворачиваются в Дрездене в день Вознесения Господня, со многими реалиями немецкого быта, современного писателю, и характерными чертами социальной психологии персонажей: самодовольный чиновник, занимающийся просвещением, конректорПаульман, дочь его Вероника, мечтающая о том, что она станет «госпожой советницей», регистратор Геербранд, не выходящий за рамки почтительной вежливости. Течение их жизни определяет сложившийся чиновничье-мещанский уклад, на фоне которого так нелеп и смешон студент-мечтатель Ансельм, вокруг которого сосредоточен мир чудес.

Ансельм — наивный простак и сказочный герой, упорно ищет свою Серпентину, далекую от мира и желанную возлюбленную. В конце концов он обретает ее в Атлантиде — романтическом царстве поэзии. Бегство спасенного героя в его утопическое«хорошенькое поместье в Атлантиде» написано в торжественно-эпическом тоне. Тогда как его реальный мир со своими вечными тревогами остается в стороне. Но автор именно в этот момент вторгается в повествование:

«А я, несчастный, скоро, уже через какие-нибудь несколько минут, я сам покину этот прекрасный зал… окажусь в своей мансарде, и мой ум будет во власти жалкого убожества скудной жизни, и, словно густой туман, заволокут мой взор тысячи бедствий».

В сказке много смешного. Ирония проникает повсюду. Она приближается к сатире в изображении мира обыденного и совершенно по-иному звучит, как только дело касается поэта и фантазера Ансельма. В счастливом конце кроется свой иронический смысл. Читатель должен сам решить, принять ли его всерьёз.

Повесть рассказывает читателю о жизни так называемого «маленького человека».

Главный герой повести — Акакий Акакиевич Башмачкин, бедный титулярный советник из Петербурга. Он ревностно выполнял свои обязанности, очень любил ручное переписывание бумаг, но в общем роль его в департаменте была очень незначительна, из-за чего над ним нередко смеялись молодые чиновники.