Файл: основы творческой деятельности журналиста.docx

Внимание к механизмам текстообразования, действующим усложненно и в силу этого не всегда легко распознаваемым, вызвало активное введение в теорию текста понятий нарратива и, соответственно, нарратологии (от лат. narro – рассказывать и гр. logos – слово; понятие, учение). Вообще-то у термина «нарратив» довольно древняя история: в античном ораторском искусстве он использовался для обозначения одной из частей речи, а именно изложения (narratio). Позже семантика данного термина значительно модифицировалась и в настоящее время обрела отчетливые текстосоотносительные черты. Интересна следующая попытка его определения: «Термин “нарратология”, первоначально связанный с исследованиями в рамках семиотики, сегодня является общеупотребительным, более точно очерчивая внутри общего понятия “повествовательность” ее структурированную часть: уровни повествования, связи автор – повествователь– герой – читатель, “точка зрения” и др.»^[29]

В понятии нарратологии, таким образом, отражается многогранный процесс реализации текстообразующего потенциала, проявление подходов, характерных для воссоздания конкретного текста в условиях соответствующей системы взаимоотношений текстоопределяющих факторов. В этом понятии ключевое место отводится автору, который оказывается отнюдь не отстраненным создателем произведения. Он выступает как субъект организации и развития внутренних, глубинных сюжетообразующих линий, возрождается в повествователе и герое. Но затем автор как бы оживает и продолжается уже в читателе, дает ему импульс движения и творчества, через повествователя и героя доносит свои мысли и чувства. Кстати сказать, читатель, порой пусть и безотчетно, ощущает эту связь с автором, проявляет интерес к его личности. Таким образом, сфера существования любого опубликованного текста не ограничивается страницей книги, журнала или газеты, а находит продолжение во многих других реалиях жизни.

С одной стороны, автор вынужден действовать в пределах, обусловленных строгими законами построения определенной текстовой модели, а с другой стороны, он в любом случае старается ввести в действие весь арсенал средств текстообразования, которым располагает и который помог бы ему выразить состояние его внутреннего мира с необходимой полнотой. В действие включается такой важный фактор, как текстовая модальность, которая «отражает мироощущение автора и реализуется в субъективно-оценочной модальности... высказывания, дискурса и широкого контекста», «реализуется совокупностью логико-семантических, стилистических, структурно-синтаксических, словообразовательных и экстралингвистических средств, которые тесно взаимосвязаны»^[30]. В жестком алгоритме текстопостроения автор ищет и пытается использовать даже самые мелкие бреши для введения в ткань материала элементов своего личного отношения, подчас и чрезмерно субъективного характера. Он добивается этого благодаря композиционным и архитектоническим приемам, выбору нужной интонации при интерпретировании фактов.

Большую роль играет правильный отбор лексического материала, а для этого необходимо тонко чувствовать слово, распознавать его нескончаемые нюансы психоэстетического плана. Слово, ошибочно вовлеченное в процесс текстуализации, может ведь интонационно окрасить произведение неподобающим образом, создать впечатление фальшивости. В этой связи представляется очень ценным мнение А.Т. Твардовского, который заявлял, что «все эти “калейдоскопы”, “силуэты”, “рельефы”, “контрасты” и т.п... это слова, не имеющие ни цвета, ни запаха, ни вкуса, как их имеют, например, “снег”, “хлеб”, “соль”, “яблоко” и т.п.»^[31] Разумеется, данное мнение отнюдь не означает, что слова первой группы вообще не стоит привлекать в качестве текстоформирующего материала. Все дело в том, что каждое слово должно стоять на своем месте, органично вписываться в контекст. К примеру, одно и то же слово может легко войти в повествовательную ткань корреспонденции или статьи и быть отторгнутым структурой очерка.

Понятие текстовой модальности отражает, помимо всего прочего, практические усилия автора, предпринятые для более полного самовыражения, его поиск оптимальных вариантов текстообразования среди всех возможных. Модальность – это поле, в пределах которого автор делает то, что не противоречит установленным правилам, что можно делать, чтобы реализовать авторское волевое начало в его субъективном проявлении. И вот в границах действия фактора текстовой модальности автор во всех мыслимых аспектах экспериментирует, подбирает средства построения текста, моделирует. Ведь его естественное желание – создать интересное, самобытное, «свое» произведение, с глубокими нарративными характеристиками. Т. Готье свидетельствует о том, как работал с текстом О. де Бальзак: «ночь уходила на одну-единственную фразу; он хватал ее, перехватывал, выгибал, мял, расплющивал, вытягивал, укорачивал, переписывал на сто ладов, и – удивительное дело! – необходимую, бесспорную форму он находил, только исчерпав все приблизительные»^[32].

Работа непосредственно над текстом – главная составляющая часть всего творческого процесса, и каждый автор идет исключительно своей стезей. У него, правда, может быть сходство с коллегами в методе сбора материала, в приемах организации труда, в тематических, эстетических и социально-политических предпочтениях, но никогда не происходит детального совпадения содержательно-формальных аспектов двух различных текстов. Тема никогда не может быть реализована одинаково. В этой связи интересно наблюдать за тем, как авторы ряда периодических изданий освещают одно и то же событие: даже в близких по статусу газетах репортажные, например, тексты будут сильно, а иногда просто в корне разниться.

Мы же сравним несколько классических текстов, касающихся романа И.С. Тургенева «Дворянское гнездо». Эти критические статьи с ярко выраженными публицистическими признаками были написаны сразу после выхода в свет тургеневского произведения и опубликованы в журналах того времени. Имеются в виду статьи Д.И. Писарева, А.А. Григорьева и Н.А. Добролюбова^[33]. Прежде отметим, что все данные материалы имеют немало общего. Их объединяет то, что для середины XIX в. они были исключительно актуальны, ориентированы на широкую аудиторию, а именно читателей журнальной периодики, и поэтому в текстопостроении здесь использована, безусловно, эксплицитная модель: произведения не отличаются чрезмерной усложненностью, их содержательно-формальный аспект выражен отчетливо, прозрачен, легко просматривается и воспринимается. Эти тексты ясны и открыты, что, конечно, не препятствует формированию подтекста. По видовым характеристикам, вне всякого сомнения, это тексты-рассуждения с высоким уровнем аналитичности. Схема структурирования материала полностью замкнута на ведущем претексте – тургеневском романе, что обусловливается, впрочем, уже самой жанровой природой литературно-критических публикаций. Они, кроме того, содержат в значительном объеме различные интертекстуальные включения и являют собой образец глубокой нарративной организации всего текстового пространства: авторы как личности-субъекты погружены в повествование, формируют и активно артикулируют свое мнение на всех уровнях текстообразования, совмещаясь с образом повествователя, проникают в самые сокровенные области существования главных и второстепенных героев и при этом непосредственно вовлекают в повествовательный процесс читателя – в частности, через доверительный тон прямых монологических обращений вызывают в нем чувство сотворчества.

Но в то же время статьи принципиально различны. Источником различий служит то, что публицисты в полной мере пользуются свободой текстопостроения в пределах избранной текстовой модальности, позволяющей выразить авторское миропонимание.

Писаревский текст ориентирован в первую очередь на отражение канвы рассматриваемого произведения в нравственно-воспитательном плане, чем продиктован и выбор соответствующих содержательно-формальных средств. Автор не обходится без назидательных и риторических элементов изложения, не преминул, в частности, указать «родителям и воспитателям на те препятствия, которые могут встретиться при чтении “Дворянского гнезда”», но, тем не менее, на его взгляд, «необходимо познакомить девиц с этим во всех отношениях замечательным произведением». Налет дидактичности, впрочем, – это скорее всего дань типологическому профилю журнала «для взрослых девиц», для которого предназначалась статья. Очень быстро Писарев переходит к серьезному анализу романа и делает аргументированные и социально важные выводы о роли и месте женщины в обществе.

Иное дело – подход к построению текста у Григорьева. Его интересует в основном поэтика Тургенева-романиста: каких художественно-эстетических принципов тот придерживается, как создает живые, с неподдельными чувствами образы персонажей, как в его творчестве воплощаются высокие идеалы искусства. Освещению этой грани тургеневского творчества подчинены все используемые Григорьевым выразительные текстообразующие средства – гармонично организованные, воздействующие без лишней категоричности, и в этом отражается, несомненно, его позиция как публициста, его мироощущение.

А вот Добролюбов в условиях, по сути, той же самой текстовой модальности весь комплекс средств и приемов, включая расположенный в несколько уровней развернутый подтекст, подчиняет обоснованию одной идеи – призыву прихода «настоящего дня». Варианты «эстетической критики» сразу же сурово отметаются, поскольку она «сделалась теперь принадлежностью чувствительных барышень». Автор усиливает давление, используя характерную лексику: «борьба», «свобода», «доблесть», «гражданский герой», «угнетенные», «произвол», «пропаганда» и др. Организация текстового пространства, расположение всех сюжетоформирующих линий произведения, создание сложной и довольно мастерской архитектоники нацелено на решение одной откровенно декларированной задачи – вытеснить «дворян разночинцами в русском освободительном движении». Своими разоблачениями «лишних людей» Добролюбов сознательно содействовал этому^[34]. Именно сознательно, строя субъективную модель текстообразования.

Даже краткий анализ этих известных классических текстов позволяет сделать вывод о том, насколько сложен и потенциально многообразен процесс создания публицистического, да и вообще журналистского произведения. Понимание законов текстопостроения, принципов взаимодействия различных структур единого текстуального пространства может расширить творческое видение автора, дать ключ к решению конкретной практической задачи.

^[1] Линник Ю. Икона Софии. Петрозаводск, 1991. С. 13, 2.

^[2] Подробнее см.: Библер В.С. Диалог. Сознание. Культура (идея культуры в работах М.М. Бахтина)//Одиссей. Человек в истории. 1989/Отв. ред А.Я. Гуревич. М., 1989. С. 31.

^[3] Лотман Ю.М. Текст в тексте//Текст в тексте. Труды по знаковым системам XIV. Вып. 567. Тарту, 1981. С. 5.

^[4] Лотман Ю.М., Минц З.Г. Литература и мифология//Семиотика культуры. Труды по знаковым системам XIII. Вып. 546. Тарту, 1981. С. 42. – Если в указанной работе вопрос ставится именно о семиотике периодического издания, то о семиотике других феноменов (например театра, кино, поведения) см. подробнее: Почепцов Г.Г. История русской семиотики до и после 1917 года: Учеб.-справ, изд. М., 1998. С. 50, 93, 300.

^[5] Банин А.А. Слово и напев. Проблемы аналитической текстологии//Фольклор. Образ и поэтическое слово в контексте/Отв. ред. В.М. Гацак М 1984., С. 175.

^[6] Коршунов А.М., Мантатов В.В. Диалектика социального познания М., 1988. С. 284–286.

^[7] Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб., 1998. С. 386, 407–409.

^[8] Rager, G. Qualitat in der Zeitung. Ergebnisse erster Untersuchungen//Redaktion 1994. Almanach far Journalisten/Red. M. Begemann, В.L. Flöper Bonn, 1993. S. 165–170.

^[9] Сидоров В.А. Социальный факт и его значение в журналистике//Журналистика и социологияۥ97. Журналист: личность, должность и долг/Ред.-сост. С.Г. Корконосенко. СПб., 1998. С. 139–140.

^[10] Соколов А.В. Введение в теорию социальной коммуникации: Учеб. пособие. СПб., 1996. С. 172.

^[11] Турунен Н. Русский учебный текст как разновидность дидактического дискурса. Опыт лингводидактического исследования в аспекте межкультурной коммуникации.Jyväskylä, 1997. С. 47. Подробно о дискурсе и его социальном аспекте также см.: Конецкая В.П. Социология коммуникации: Учебник. М., 1997. С 74, 106, 111, 226–227, 295.

^[12] Об этом подробнее см.: Волков А.А. Стиль массовой коммуникации и общественно-языковая практика//Язык и массовая коммуникация, социолингвистическое исследование/Отв. ред. Э.Г. Туманян. М., 1984. С. 37–38.

^[13] Термин «концепт» справедливо предлагается использовать как «такое содержание слова, которое возникает при употреблении слова в конкретных условиях: в определенной обстановке общения, в ситуативном или речевом контексте, в речи» (Аникина А.Б. Слово в культуре//Журналистика в 1994 году: Тезисы научно-практич. конф. Ч. IV/Отв. за вып. М.В. Шкондин. М., 1995. С. 3–4).

^[14] Волошинов В.Н. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 222.

^[15] Толочин И.В. Метафора и интертекст в англоязычной поэзии: лингвостилистический аспект. СПб., 1996. С. 61.

^[16] Там же. С. 62, 15.

^[17] Смирнов И.П. Порождение интертекста (Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б.Л. Пастернака). 2-е изд. СПб., 1995. С. 45, 96.