Файл: ПОНЯТИЕ ГОСУДАРСТВА (Неразрывная связь государства и права и взимание налогов).pdf

В Новое время ряд крупнейших политических мыслителей продолжил многовековую традицию восприятия общего облика государства как политической ассоциации, равномасштабной самому обществу. Ограничимся воссозданием соответствующих концепций Г. Гроция, Дж. Локка, И. Канта, столь выразительных, что едва ли они нуждаются в дополнительных разъяснениях. Гроций в сочинении «Три книги о праве войны и мира» обозначал государство как «совершенный союз свободных людей, заключенный ради соблюдения права и общей пользы» [17, с. 74]. Оставим без комментариев слова «совершенный», «свободных», «заключенный» и др. Сконцентрируемся на главном и решающем: государство — союз людей. И ещё. Действительное, настоящее государство Гроций видит в общественном целом, которое обладает «собственными законами, судами и должностными лицами» [ 17, с. 126].

Приблизительно так же определял государство Локк. В труде «Два трактата о правлении» он изложил свою точку зрения предельно отчётливо: «Под государством я все время подразумеваю не демократию или какую-либо иную форму правления, но любое независимое сообщество (any independent community), которое латиняне обозначили словом «civitas»; этому слову в нашем языке лучше всего соответствует слово «государство» (commonwealth), оно более точно выражает понятие, обозначающее такое сообщество людей» [18]. Подобное изображение государственности исключает возможность придания ей каких-то иных очертаний.

Впрочем, не менее однозначен и кантовский взгляд на государство. В философском проекте « К вечному миру» Кант высказывался следующим образом: «Государство не является таким же имуществом, что и земля, на которой оно располагается. Государство — это общество людей, которое само распоряжается и управляет собой» [ 19, с. 290]. В «Метафизических началах учения о праве» содержится фактически аналогичный по композиции портрет государства: «Государство (civitas) есть объединение людей под эгидой правовых законов» [ 19, с. 127].

Одинаковость восприятия общего облика (организации) государства Аристотелем и Цицероном, Аквинатом и Марсилием Падуанским, Гроцием и Локком, Кантом просматривается невооружённым глазом. Нет смысла указывать на выявленные штрихи этого восприятия. Однако стоит подчеркнуть ту особенность, о которой пока не упоминалось. Названные классики политической мысли не усматривали в государстве какого-либо иного образования, нежели политическое сообщество, скрепляемый определёнными зависимостями « союз людей», специфическое единое и целое множество индивидов и т. п.. Поэтому для них государство не было комплексом каких-то институтов, группой лиц, персоной, пребывающими вне этого политического сообщества. Тем не менее государственность в их представлении не «раздваивается», а тем более не трансформируется в отдельную административно-политическую корпорацию. Нельзя утверждать, что рассматриваемый образ государства — единственно известный мировой политической мысли. Так, общим достоянием древнеиндийского политического сознания было восприятие государства (царства) как «плоти» государя, правителя. Именование Каутильей ( в «Артхашастре») элементов государства в качестве членов, органов тела — лишь одно из проявлений своеобычного видения государства (царства) как телесной структуры, непосредственно соотносящейся с царём, вернее, производной от плоти самого царя. В памятниках древнерусской письменности («Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве» и др.) государство присутствует прежде всего в образе на определённый лад устроенной земли. Продолжать иллюстрации в таком духе можно долго.

Но вернёмся в Западную Европу. Здесь в XVI—XVIII веках начало складываться радикально иное восприятие государственности, вступившее в конкуренцию с приведённым выше. Постепенно оно все чаще ассоциировалось с правителем и его приближенными, с институтами (органами) публичной власти, с корпусом чиновников, должностных лиц и т. д. Представление о государственности как о политическом сообществе во многих случаях перестало быть преобладающей формой её восприятия. Понятно, у такой метаморфозы есть свои объективные и субъективные причины. На некоторые обстоятельства, подготовлявшие почву для указанной метаморфозы, обратим внимание.

Ж. Бодэн в главном своём труде «Шесть книг о государстве» предложил читателю воспринимать государство в качестве справедливого управления «множеством семейств и тем, что им принадлежит, посредством суверенной власти» [20]. Выдающийся французский государствовед по-аристотелевски различал в государстве некую общность людей («множество семейств», домохозяйств). Но вовсе не эта общность оказывается у него системообразующим элементом государства. Она является лишь объектом воздействия со стороны государства, коим в действительности признается руководство общностью людей, осуществляемое суверенной властью. Вероятно, до Бодэна государство так никто не воспринимал.

«Суверенитет», «суверенная власть» — ключевые слова, с помощью которых он маркировал государство. Суверенитет, считал он, «есть постоянная и абсолютная власть государства». Однако суть проблемы в том и состоит, что Бодэну само государство виделось уже не политическим союзом и не столько определенным политическим сообществом ( той же совокупностью домохозяйств), сколько ближайшим и непосредственным реализатором суверенной власти. Подобным реализатором, согласно Бодэну, не в состоянии быть все сообщество людей целиком. Но может ( и должен) быть государь (либо верховный орган), управляющий всем «множеством семей». Таким способом презюмируемый мыслителем суверенитет политического союза («народа») оттесняется на задний план и подменяется суверенитетом государя, а потому государство начинает олицетворять и воплощать в себе государь (либо орган, наделённый прерогативами последнего).

Бодэн имел веские социально-исторические и теоретические основания вычленить и по достоинству оценить такой бесспорно фундаментальный признак государственности, как суверенность. Но предложенная учёным интерпретация носителя данного признака означала резкое отделение носителя суверенитета от того политического целого, неразрывной органической частью которого он является, внутри которого существует, благодаря которому наделяется суверенностью и только в границах которого имеет свой резон. Здесь перед нами не просто мысленное отщепление части от целого, но одновременно перенос (вольный или невольный) статуса этого целого на его часть, пусть и важную.

Позиция Бодэна весьма благоприятствовала тому, что в европейском политическом менталитете укоренялось обыкновение извлекать институты публичной власти (вместе с занятыми в них лицами) из пространства политического сообщества, противопоставлять властвующих подвластным (умалчивая об их принадлежности одному и тому же политическому целому), возносить институты публичной власти (часть) над всем политическим сообществом (целым). Эту позицию отстаивал и развивал Т. Гоббс. Правда, в её защиту приводил несколько иные аргументы, чем Бодэн.

По Гоббсу («Левиафан»), общую власть, способную держать людей в страхе, направлять их действия к общему благу и тем упорядочивать социум, можно создать только путём сосредоточения всех прерогатив и сил в одном человеке или в некотором собрании людей. Если такое совершается, то объединённое на подобный манер в одном лице множество людей называется государством (civitas) [21]. Но не это множество людей обретает облик государства, а монарх. Гоббс исходил из того, что лишь в данном человеке (или в надлежащем собрании лиц) заключены сущность государства, верховная власть, суверенитет. Обладатель суверенитета и есть государство, призванное дать подвластным мир, обеспечить их безопасность [21].

Усмотрение фигуры государства единственно в личности государя, в слое управленцев, в аппарате государства широко распространилось в новое и новейшее время. Так получилось, что оно преобладало в среде либералов, анархистов, социалистов. Один из «отцов» немецкого либерализма В. фон Гумбольдт («Идеи к опыту, определяющему границы деятельности государства») считал государство сложной многогранной машиной, отличной от общества, «национального союза», являющегося по отношению к этой машине другой реальностью [ 22].

Хрестоматийны марксистские описания государства. Для К. Маркса и Ф. Энгельса оно в первую очередь «есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим» («Гражданская война во Франции») [ 23, с. 203]. По мнению Энгельса, публичная власть, государство суть «органы, которым поручается его (закона.— Л. М.) соблюдение» («К жилищному вопросу») [23, с. 394]. С точки зрения Маркса, государство — орган, стоящий над обществом («Критика Готской программы») [ 24, с. 22]. Наконец, о государстве в буржуазном обществе Маркс и Энгельс писали, что «это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии» («Манифест Коммунистической партии») [ 25].

В. Ленин практически лишь воспроизвёл марксо-энгельсовское изображение государства в качестве машиноподобного сооружения, орудия. Он буквально списал у Энгельса процитированную фразу о том, что: «Государство есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим» («Пролетарская революция и ренегат Каутский») [26]. Чаще всего государство виделось ему лишь инструментом господства определённого класса, специальной организацией, создаваемой этим классом с целью подавления своих противников («Государство и революция»).

То, что мыслители, пристально вглядываясь в черты государства, стали высвечивать и держать под наблюдением различные элементы его конструкции (институты, роли, процедуры, нормы, отношения и т. д.), бесспорно, обогащало восприятие государственности, политического сообщества как чрезвычайно сложно устроенного организма. Но эти приёмы и сопровождавшая их «зацикленность» на отдельных элементах государства привели к тому, что сформировался его однобокий (и потому ущербный) образ: отделившаяся (оторвавшаяся) от политической коллективности машина (совокупность учреждений), которая откуда-то извне социума повелевает, как марионетками, всеми членами политического сообщества, будто бы и не составляющими самое «материю», субстрат государства.

Метаморфозы случались в восприятии не только внешних очертаний государства, но также его функциональных свойств, его значения в жизни людей, общества в целом. Знакомство со взглядами классиков политической мысли на роль (позитивную или негативную), которую играет государство, начнём с Аристотеля.

По Аристотелю, государственность в высшей степени полезное установление: она, естественно, возникает «ради достижения благой жизни», «для самодовлеющего существования» [ 12, III, 5, 1281а]. Аристотелю хорошо известны факты дурного применения власти в государстве. Известны ему правильные и неправильные его формы. Но даже наихудшая из них, самая неправильная — тирания — не лишает государство позитивного социокультурного смысла. Государство в глазах Аристотеля никогда не предстаёт злом, антиценностью. Цицерону, сколь и Аристотелю, присуще усмотрение в государстве блага, достояния народа. Цицерон полагал: «Если взглянуть на все с точки зрения разума и души, то из всех общественных связей для каждого из нас наиболее важны, наиболее дороги наши связи с государством. Дороги нам родители, дороги дети, родственники, близкие друзья, но отечество одно охватило все привязанности всех людей» [ 14,1,57].

В представлениях Аристотеля и Цицерона государство — исконно благое состояние. Только оно обеспечивает членам политического сообщества возможность реализовывать и развивать свою природу. Без него ни при каких условиях им не обойтись. На взгляд мыслителей, в каждом из эмпирически данных политических сообществ наличествует эта благотворная квинтэссенция государства. Потому все они (даже одиозные по форме, режиму и пр.) остаются необходимыми и позитивными факторами человеческого бытия.

Проблему приятия государственности как таковой, отнесения её в ряд явлений, помеченных знаком добра, специфическими средствами решает Фома Аквинский. Для него государство — неотъемлемый момент универсального, мирового порядка, творец и распорядитель которого — Бог. Одного этого лицезрения достаточно, чтобы считать государство объектом священным. Фоме Аквинскому ясно, что на великом множестве реальных государств почти (или совсем) невозможно разглядеть признаки священности. Эта ситуация вызывает сомнение в причастности подобных государств универсальному, мировому порядку, установленному и поддерживаемому Богом.

Снять такое сомнение призвана вводимая Фомой дифференциация тех слагаемых, которые в сумме составляют государственную власть. Первое и главнейшее среди них — сущность власти, т. е. отношения господства—подчинения, при которых воля лиц, занимающих вершину социальной иерархии, движет низшими слоями населения. Эти отношения заведены самим Богом. Следовательно, сущность государственной власти неизменно божественна. Второе слагаемое государственной власти — её форма, т. е. происхождение, способы приобретения. Третье слагаемое — пользование государственной властью [27].

Фома Аквинский допускает ( и признает), что приобретение и пользование государственной властью (деяния рук человеческих) могут быть плохими, несправедливыми: они могут являться даже злоупотреблениями ею. Иными словами, второй и третий компоненты государственной власти нередко оказываются противными божественной воле. Так, «ангельский доктор» в рамках католической теологии развивает и упрочивает подход к государственности, который позволяет видеть в ней, с одной стороны, непреходящую ценность, а с другой — сохранять критический взгляд на некоторые важные аспекты государственности.

Взору большого числа мыслителей государство открывалось позитивно значимой социальной институцией. Вот точки зрения двух из них. Не совсем обычно выразил её в «Духе законов» Ш. Монтескье: «Если бы я мог сделать так, чтобы люди получили новые основания полюбить свои обязанности, своего государя, своё отечество и свои законы, чтобы они почувствовали себя более счастливыми во всякой стране, при всяком правительстве... я счёл бы себя счастливейшим из смертных» [ 28]. Государство в принципе ( а не те или иные особенные, порой несовершенные государства) Гегель рассматривал не просто как. благо, ценность, а как сверхценность. Для него — это «шествие Бога в мире», «земнобожественное существо», «всеобщая и объективная свобода», «действительность конкретной свободы» и т. п. («Философия права») [29]. В апологии роли и значения государства Гегелю в Новое время нет, пожалуй, равных.

Однако в европейском политическом менталитете одобрительному восприятию государства в качестве блага, весьма нужного и полезного людям порядка человеческого общежития, издавна начал противостоять ( а подчас это восприятие энергично теснить) влиятельный оппонент — антиэтатистская ориентация, негативный взгляд на государство, усматривающий в нем зло, источник и вместилище разных социальных пороков и бед.