Файл: ПОНЯТИЕ ГОСУДАРСТВА (Неразрывная связь государства и права и взимание налогов).pdf

Среди первых серьёзных опытов аргументации взглядов такого рода — попытка Аврелия Августина («О граде Божьем»). Адепту официального христианского вероучения не совсем просто узреть в государстве нечто дурное, богопротивное ибо оно напрямую сопричастно власти. Апостол Павел в своём назидании строит «Нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены» (Рим, 13,1). Однако Августин изыскал возможность заклеймить государство и реализовал её. Для этого ушёл от его монообраза и измыслил присутствие в пространстве истории двух типов государства: первый — как раз государство скверное, богомерзкое; второй — государство благое, угодное Богу. Данные типы государства у Августина — две в корне различные формы организации социального общежития. Откуда они появились? Знаменитый теолог делил весь человеческий род на два разряда. Люди первого «живут по человеку» второго — «живут по Богу». Вот эти-то два разряда Августин именовал «градами» (обществами, государствами). Град, где «живут по человеку», есть «град земной». Людская общность, живущая «по Богу»,— «град Божий» [30, XV, 1].

Бытие «града земного», осуждаемого Августином, весьма напоминает действительность исторически существующих политических сообществ. Этот град преисполнен вражды и эгоизма, отношения управления и подчинения там выражают господство человека над человеком. Похоть власти в такой же мере одолевает правителей, в какой и подвластный им народ. Символом «града земногого» служит Вавилон (в библейском его описании) либо Римская империя. Извращённость, дьявольский характер «града земного» — результат воплощения в нем свободной воли человека. Но не той свободы, которая должна употребляться для беспрекословного исполнения божественных заповедей и повиновения божественному руководству. В порядках «земного града» овеществляется та свободная воля, посредством которой люди «живут по человеку», преследуя свои собственные, сугубо человеческие интересы. В «граде земном» свобода человека в этой её конкретной ипостаси не сковывается. Напротив, он, скорее даже споспешествует утверждению таковой. Стоит заметить, что в позднейшие (после Августина) времена было сравнительно мало тех, кто усматривал наличие прямой положительной связи между государством («земным градом») и свободой индивида (пусть и в указанной ипостаси).

Справедливости ради надо добавить, что при всей своей нелюбви к «граду земному» Августин тем не менее полагал, что за уже имеющимися реальными политическими сообществами необходимо признать относительно полезную роль, выполняемую ими: удовлетворение в их рамках некоторых экономических потребностей людей, поддержание определённого общего порядка и др. [31,XIX, 13].

Негативное восприятие государства вошло в плоть и кровь ряда идеологических установок: анархистских, некоторых либеральных и социалистических ( в том числе марксистско-ленинской). Любопытно, что в них государство фигурирует преимущественно не в качестве политически целостной коллективности, но как бы находящегося на определённой дистанции от этой коллективности (стоящего над ней) аппарата, комплекса органов публичной власти. Такие взгляды на государство взаимозависимы.

Впечатления некоторых ранних либералов, анархистов, социалистов относительно ценности государства объединяет его оценка как фактора, препятствующего самоутверждению личности, эксплуатирующего людей, сковывающего их свободу. Упомянутые идеологи подчёркивали, что государство, чуждое и враждебное индивидам установление, несовместимо с правами и свободами последних, со свободой общества в целом. Тезис Энгельса: «Когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестаёт существовать» [24, с. 33]. Изредка бывали исключения. Например, К. Велькер (известный немецкий либерал первой половины XIX века) видел в государстве силу, которая поддерживает высший нравственный порядок и действует даже не столько во имя общественного блага, сколько для защиты индивидуальной свободы отдельного человека.

Ранние либералы, анархисты, социалисты, коих объединяла негативная оценка государственности в принципе, словно нарочно закрывали глаза на казалось бы очевидную вещь: права и свободы индивидов возникают, рождаются, так или иначе осуществляются и гарантируются исключительно внутри ( и посредством) государственно-организованного общества. Вне и помимо данного общества они пустой звук, их просто-напросто нет. Робинзон, одиноко живущий на необитаемом острове, никаких прав и свобод не имеет.

Сосуществование и конкуренция различных представлений о государстве — ситуация, примечательная не для одних только академических «штудий» или историко-теоретического анализа. Она также очень интересна, исполнена значения в плане прикладном. Благодаря ей люди имеют возможность выбора подходящей им точки зрения на государство, следовательно, получают возможность выбирать вариант соответствующего практического отношения к нему. От того, сколь конкретно ( и сколь массовидно) подобное отношение и реализующее его практическое поведение индивидов, непосредственно зависят реальное состояние государства, положение дел в нем.

Одна иллюстрация. Нередко люди ( не без подсказки идеологов) считают государство слугой общества и индивида. Принимают государство за ночного сторожа, социального работника, порученца и т. п. При таком одностороннем и потому превратном восприятии у людей (вольно или невольно) вырабатывается потребительское, пренебрежительное отношение к государству. Амплуа «ночного сторожа», «камердинера», «порученца» не считаются престижными, к уважению не располагают. Критик Ю. Богомолов недавно бесхитростно поведал: «...государство... мною... любимо, когда... представляет собой всего лишь сферу административного сервиса» [ 32].

Подобным теоретикам невдомёк, что в проигрыше от такого отношения оказываются в конечном счёте именно они. В современном мире люди, которые с высокомерием смотрят на собственное государство, не поддерживают и не защищают его, активно не трудятся над укреплением его демократически-правовых начал, рискуют ввергнуть себя и общество в состояние хаоса и произвола. Одинаково неприемлемы как обожествление государства, так и его уничижение, а тем более демонизация.

Есть основания полагать: взгляд на государство как на нечто инструментально-подсобное и низкоранговое подпитывается, в частности, той идеей, что в государственно-организованном обществе высшая ценность — права и свободы личности (индивида). У такой идеи славное поучительное прошлое, она исполнена гуманистического пафоса и непреходяще актуальна. Но обращаться с ней надо осмотрительно. Можно, допустим, сопоставляя права и свободы индивида со всеми остальными политико-юридическими, моральными, культурными, духовными и другими ценностями, ненароком признать последние социальными благами низшего разряда, второстепенными. Например, права и свободы государства как публично-властной ассоциации, политической целостности, «коллективного гражданина» считать меньшим благом, нежели права и свободы отдельного человека. Однако такой расчёт теоретически неверен. Ошибочно объявлять только права и свободы индивида единственной высшей ценностью, существующей в обществе. Как ошибочно числить таковою лишь права и свободы «коллективного гражданина». Они «первичны», одинаково важны для экзистенции общества и потому не могут претендовать на исключительный приоритет. Между ними отношения кооперационные, а не субординационные. Они не сопрягаются по схеме «цель-средство». Опыт XX века показывает, что политическое развитие, которому в минимальной степени сопутствуют кризисы, конфликты, потрясения, имеет место как раз тогда, когда достигается паритет прав, свобод и обязанностей отдельного гражданина с правами, свободами и обязанностями «коллективного гражданина». И ещё об одном подходе к оценке государственности. Он вроде бы возражений не вызывает, сомнению не подвергается. Но в теоретическом и идеологическом обороте его используют не столь широко и интенсивно, как он того заслуживает. Суть данного подхода заключена в следующих основных положениях. Уровень цивилизационной зрелости государства, характер его устройства и деятельности детерминируются многими факторами. В большой мере (гораздо большей, чем обычно кажется!) — социальными качествами, политико-правовой культурой, гражданско-нравственной ( или безнравственной) позицией членов государства. Каковы в действительности, а не в собственном воображении они сами (каждый в отдельности и все вместе взятые), таково и образуемое ими государство во всей его многосложности. Оно не лучше их, но и нисколько не хуже. По-другому просто не бывает.

1.2. Сущность государства

В большинстве изданных в прошлые годы работ, посвященных государству, его сущность рассматривается однозначно с классовых позиций – как орудие неограниченной власти, диктатуры господствующего класса. Напротив, в западных теориях государство показано как надклассовое образование, инструмент примирения классовых социальных противоречий, представляющий интересы всего общества.

Сущность государства – то главное в этом явлении, что определяет его содержание, цели, функционирование, т.е. власть, ее принадлежность. Государство, как это было показано выше, возникает тогда, когда развитие экономики достигает определенного уровня, при котором становится объективно невыгодной существовавшая на протяжении многих тысячелетий система уравнительного распределения общественного продукта, и для дальнейшего развития общества становится необходимым выделение определенного элитарного слоя, занимающегося управлением: либо в сфере политической (в «восточном» обществе), либо в политической и экономической сферах (в Европе). Это привело к социальному расслоению общества, к тому, что власть, ранее принадлежавшая всем его членам, приобрела политический характер, стала осуществляться в интересах прежде всего привилегированных социальных групп, классов. Однако зарождение социального неравенства, социальной несправедливости объективно носит прогрессивный характер: в условиях еще крайне низкой производительности труда появляется, хотя бы у части людей, возможность освободиться от повседневного тяжелого физического труда. Это приводит не только к существенному улучшению социального управления, но и к возникновению науки и искусства, к заметному росту экономического и военного могущества такого общества. Итак, возникновение государства всегда связано с изменением характера публичной власти, с превращением ее в политическую власть, осуществляемую, в отличие от власти первобытного общества, в интересах прежде всего привилегированной части общества. Поэтому классовый подход дает богатые возможности для анализа характера такой власти, для определения сущности государства.

Однако характер государственной власти не всегда одинаков. Так, в древних Афинах или Риме ее классовая принадлежность сомнений не вызывает. Власть однозначно принадлежит классу рабовладельцев, которые являются собственниками и основных средств производства (земли), и самих производителей – рабов. Последние не только не участвуют в осуществлении государственной власти, но и вообще лишены каких бы то ни было прав, являются «говорящими орудиями». Аналогичное положение власти и в феодальном обществе. Она находится в руках класса феодалов – земельных собственников. Крестьяне не имеют доступа к власти, в значительной мере также лишены юридических прав и нередко находятся в собственности (полной или частичной) феодалов. И в рабовладельческом, и в феодальном обществе налицо явное социальное неравенство и классовая (сословная) принадлежность государственной власти.

Более сложна оценка характера власти в буржуазном государстве. Формально все люди равны перед законом, обладают равными правами, что закрепляется юридически в декларациях и конституциях. Фактически же в раннебуржуазном обществе законы вопреки декларациям устанавливают имущественный, образовательный и иные цензы, ограничивающие избирательные права малоимущих слоев населения. Тем самым обеспечивается реальная принадлежность власти экономически господствующему классу – буржуазии. В восточных государствах власть находилась в руках бюрократического чиновничьего аппарата (точнее, его верхушки). При этом она также в значительной степени выражала интересы не всего общества, а соответствующих социальных групп, стоящих у власти. Во многих случаях эти социальные группы фактически становятся классами, отличаются от других слоев общества и особым местом в системе распределения общественного продукта, присваивая значительную его часть, и особым отношением к средствам производства, становясь фактически их реальными собственниками, закабаляя и самих производителей, которые попадают в положение «коллективного рабства», хотя формально они свободны и являются собственниками земли. Подобное всевластие государственного (а иногда и партийно-государственного) аппарата может иметь место и в обществе с господствующей частной собственностью на основные средства производства. Государственный аппарат приобретает «чрезвычайную относительную самостоятельность», становится во многих случаях практически от общества независимым [33]. Это может достигаться, например, за счет балансирования между антагонистическими классами, натравливания их друг на друга, как это имело место во Франции при бонапартистском режиме в 50–60-х гг. XIX в. Но тот же результат нередко получается посредством осуществления жестких мер подавления любого инакомыслия, любого противодействия действиям правящей верхушки. Такое положение было, например, в условиях фашистских режимов Германии и Италии, тоталитарных или авторитарных режимов стран Латинской Америки.

Значит, классовый подход дает возможность выявить существенные черты государства, обнаружить имеющиеся в нем социальные противоречия. Ведь во все исторические периоды имели место выступления эксплуатируемых классов и слоев общества против угнетателей, в руках которых находилась государственная власть: восстания рабов в Риме, крестьянские восстания и войны в Англии, Франции, Германии, Китае, забастовочное и революционное движение рабочих и т.п.