Файл: Структура нормы права.pdf

Например, в п. 1 ст. 702 ГК РФ «Договор подряда» установлено: «По договору подряда одна сторона (подрядчик) обязуется выполнить по заданию другой стороны (заказчика) определенную работу и сдать ее заказчику, а заказчик обязуется принять результат работы и оплатить его». Таким образом, в этой статье четко прописана диспозиция.

Диспозиция – элемент нормы права, определяющий модель поведения субъектов с помощью установления прав и обязанностей, возникающих при наличии указанных в гипотезе юридических фактов; диспозиция выступает основной регулирующей частью нормы, ее ядром. Диспозиция – часть нормы, содержащая права и обязанности адресатов, предписывающая, как должен (может) действовать субъект, попавший в условия, обозначенные в гипотезе, определяет само правило поведения. Устанавливая между субъектами связи субординации или партнерства, она моделирует их последующее взаимодействие в реальной действительности [19, с. 520].

Как и гипотезы, диспозиции бывают простые и сложные. Простые предполагают один вариант поведения (п. 1 ст. 89 СК РФ: супруги обязаны материально поддерживать друг друга). Сложные - несколько (ст. 197 УПК РФ: следователь вправе присутствовать при производстве судебной экспертизы, получать разъяснения эксперта по поводу проводимых им действий). Причем сложные диспозиции могут быть кумулятивными и альтернативными. По степени определенности диспозиции бывают абсолютно определенными (простая), относительно определенными (сложная) и неопределенными («вести себя должным образом») [11, с. 71].

По способу описания (изложения) диспозиции делятся на:

- простые - содержат вариант поведения, но не раскрывают его. Так, УК РФ не характеризует признаки преступления, если речь идет о предельно ясном деянии. Пример. Незаконное помещение лица в психиатрический стационар – наказывается лишением свободы до трех лет (ч. 1 ст. 128 УК РФ);

- описательные - описывают все существенные признаки правомерного либо противоправного поведения. Например, ч. 1 ст. 209 УК РФ характеризует бандитизм как создание: а) устойчивой; б) вооруженной; в) группы лиц (банды); г) в целях нападения на граждан или организации; д) а равно руководство такой группой [8, с. 305].

По характеру и степени определенности диспозиции правовые нормы классифицируют:

- на абсолютно определенные: исчерпывающе устанавливают права и обязанности сторон – субъектов правоотношений. В качестве примера можно привести ст. 393 ГК РФ (часть первая), устанавливающую, что «должник обязан возместить кредитору убытки, причиненные неисполнением или ненадлежащим исполнением обязательства»;

- относительно определенные. Они, устанавливая права и обязанности сторон, в то же время предоставляют им возможность в рамках действующего права проявлять свою собственную инициативу. Так, ст. 14 ГК РФ допускает, наряду с установленными этим же законом способами защиты гражданских прав (ст. 12), различные способы самозащиты гражданских прав – при условии, однако, что они «должны быть соразмерны нарушению и не выходить за пределы действий, необходимых для его пресечения» [21, с. 52].

По составу:

- простые - содержат одно правило поведения. Пример. Часть 1 ст. 139 УК РФ гласит: «Незаконное проникновение в жилище, совершенное против воли проживающего в нем лица...» ведет к наложению соответствующей санкции;

- сложные - содержат два и более обязательных правила поведения;

- альтернативные - содержат несколько правил поведения, любому из которых может следовать субъект права [17, с. 428].

Например, в ч. 1 ст. 141 УК РФ отмечается: «Воспрепятствование осуществлению гражданином своих избирательных прав или права участвовать в референдуме, а также воспрепятствование работе избирательных комиссий или комиссий по проведению референдума...» приводит к применению соответствующей санкции к нарушителю. Часть 1 ст. 145 УК РФ устанавливает: «Необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение женщины по мотивам ее беременности, а равно необоснованный отказ в приеме на работу или необоснованное увольнение с работы женщины, имеющей детей в возрасте до трех лет...» ведет к применению соответствующей санкции.

2.3. Санкция

Вопрос о допустимости включения санкций в число структурных элементов нормы права не прост. В отечественной юридической литературе он чаще всего решается в политико-идеологическом аспекте. Давно известны идеи отечественных ученых-юристов о том, что включать санкции в структуру правовых норм допустимо, однако не для всех норм права предусмотрены санкции. Например, об этом писали С. С. Студеникин, Н. П. Томашевский [Цит.: 16, с. 125] и др. На наш взгляд, в отечественной юридической литературе подобные идеи были обусловлены общим философским, идеологически-мировоззренческим контекстом существования и развития общетеоретической юридической науки в определенный исторический период. В рассматриваемом ключе доминантной идеей было построение коммунистического общества с постепенным отмиранием наследия общественно-экономических формаций эксплуататорского типа, в частности государства (машина для подавления одного класса другим) и права (возведенная в закон воля экономически господствующего класса). В силу этого и такие явления, как государственное принуждение, идеологически последовательно было бы считать хотя и неизбежно существующими элементами несовершенного прошлого, но все же элементами временными, замещаемыми новыми методами организации общественной жизни при переходе к коммунистическому общественному самоуправлению. Следует также понимать, что спор о количестве и качестве государственного принуждения как меры обеспечения реализуемости правовых предписаний не во всех случаях имел академический характер. Достаточно вспомнить речь Председателя Комитета государственной безопасности СССР А. Н. Шелепина на XXII съезде КПСС, где он критиковал (бывшего) Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского за идеи о мере соотношения убеждения и принуждения в советском праве (газета «Правда» от 27 октября 1961 г.) [19, с. 638]. Смысл данного замечания заключается в том, что в указанное время выбор поля для аргументации (логическое, идеологическое) не всегда был прост, поскольку столкновение логического и идеологического в таких ситуациях вполне могло закончиться подавляющим преимуществом идеологического.

Любопытен и тот факт, что наличие предписаний, называемых правовыми, но не подкрепленных в случае нарушения государственным принуждением (imperfect rights, unenforceable contracts), отчасти признавалось и теми зарубежными учеными, кто не был связан требованиями соответствующей идеологической допустимости [Цит.: 21, с. 42].

Отдельно можно отметить и парадоксальную аргументацию допустимости включения санкций в структуру нормы права. Ее примером могут служить рассуждения И.А. Честнова, который, с одной стороны, возражает против того, чтобы называть структуру права логической, а с другой, – называет эту же структуру объективно обусловленной [23, с. 57].

Обратим внимание на две серьезные методологические ошибки И.А. Честнова в утверждении о том, что трехчленная структура нормы права, а значит, и включение в нее санкции обусловлены не логически, но реально и объективно [23, с. 59].

Первая ошибка – это противопоставление логического и объективного. Ее вероятная причина состоит в том, что И.А. Честнов не разделял достижений логико-философской мысли в части устоявшегося подхода о соотношении законов природы (с помощью которых мы и утверждаем о том, что, например, связь между явлениями объективна, необходима) и законов логики (также позволяющих установить наличие объективной необходимой связи между явлениями).

Вместе с тем на протяжении нескольких тысячелетий не была опровергнута мысль, что законы логики дискурсивно приоритетны перед законами природы в том смысле, что необходимое физически всегда необходимо и логически, но никак не наоборот! Эта мысль здрава и сейчас.

Далее мы выразим согласие с И.А. Честновым в том, что неверно считать трехчленную структуру нормы права логической. Но сделаем эту мысль более категоричной: трехчленная структура нормы права («если–то–иначе») не имеет никакого отношения ни к логике, ни к информатике. Однако если мы будем основываться на правильном сочетании логической и физической обусловленности связи между явлениями, то отрицание логической связи элементов нормы права с неизбежностью приводит нас к отрицанию того, что трехчленная структура нормы права может отражать (выражать и т. п.) некую объективную закономерность, объективную связь и т. п. в отношении введения в данную структуру санкции правовой нормы.

Если же мы попробуем рассмотреть вопрос об объективности трехчленной структуры правовой нормы вне соотношения с логическим характером такой связи, то заметим вторую методологическую ошибку И.А. Честнова [23]. В частности, ученый вновь пытается соединить несоединимое. С одной стороны, он говорит, что трехчленная структура нормы выражает объективный закон. Но с другой – утверждает, что государственное веление присутствует во всех трех элементах и связывает их между собой.

В части выраженности государственной воли в содержании данных элементов и характере связи между ними мы полностью согласны с И.А. Честновым. Но здесь нельзя не поддержать важное и глубокое замечание Г. Кельзена о том, какие связи существуют между явлениями и какими науками эти связи изучаются. Объективная, необходимая связь между явлениями изучается науками каузальными (естественными). От нее следует отличать искусственную связь между явлениями, т. е. создаваемую людьми. Последняя может быть нормативной. Именно ее изучает юридическая наука [Цит.: 4, с. 19].

В продолжение этой мысли отметим, что если уж мы говорим об объективной связи между явлениями, то нам нет нужды устанавливать тетическую (в терминологии З. Зембиньского, Е. Врублевского, А. Ф. Черданцева), нормативную (в терминологии Г. Кельзена) связь там, где эта она естественна, т. е. необходима, объективна. Именно поэтому утверждение о том, что посредством государственной воли устанавливается объективная связь между тремя элементами структуры нормы права, означает либо то, что законодатель потерял разум, либо что мы пребываем в заблуждении относительно объективности связи между данными структурными элементами, либо что мы неудачно используем специальную, научную терминологию [15, с. 152].

Если же отойти от прагматического аспекта и сферы политико-идеологической потребности апологетики советского права (будто структура нормы права не придумана учеными-юристами или субъектами властных полномочий, она в действительности трехчленна), то заметим, что собственно в логических исследованиях норм по ряду причин не принято выделять в числе их структурных элементов санкции. Между тем в данном направлении предпринимаются отдельные попытки обосновать обратное. В частности, в продолжение линии Лейбница по отождествлению алетических и нормативных операторов логика норм (деонтическая логика) вводится как надстройка над алетической логикой посредством введения особых констант – санкций. Впрочем, не все специалисты считают подобный подход приемлемым. Кроме того, в логических исследованиях санкцию чаще всего не только не признают структурным элементом нормы, но и подчеркивают проблемный и требующий научной разработки логический характер самой связи между предписанием и санкцией за его нарушение [14, с. 64].

Мы полагаем подобный ход мысли правильным. Таким образом, трехчленная структура нормы права не выражает ни законов логики, ни законов природы. Это не более чем неудачный феномен метаязыка (языка юридической науки). Соответственно, можно сделать вывод о том, что санкция как структурный элемент нормы права – это миф, существующий в течение длительного времени в определенной академической среде. В норме права подобного структурного элемента нет.

Но означает ли все это, что мы можем отбросить санкцию, поскольку приходим к выводу, что она ошибочно считается третьим элементом структуры нормы права? Единственно правильным ответом представляется категорически отрицательный. Норм без санкций не бывает. И связь норм с санкциями все же имеет логический характер. Она проявляется в том, что нормы представляют собой частный случай аксиологически ценностного отношения между действительностью и мыслью, т. е. частный случай аксиологических оценок.

Данную мысль, верную и в настоящее время, высказал еще в 1973 г. отечественный ученый-логик Л.А. Морозова [16]. Дело в том, что нормам логически предшествуют аксиологические оценки (использующие операторы «хорошо», «плохо», «нейтрально»). Так, две взаимосвязанные оценки порождают нормы. Например, (1) «хорошо, когда платят налоги», (2) «хорошо, когда наказывают того, кто не платит налоги». Соединение этих оценок порождает норму «обязательно платить налоги». Фактически это оценка, стандартизированная с помощью санкции. Санкция – форма негативной аксиологической оценки [11, с. 72]. Это важный момент, поэтому следует уточнить мысль некоторых специалистов в области логики о том, что привязку санкций к нормам права можно принимать за данность. Наличие санкции за нарушение нормы права служит выражением объективной (в логическом смысле) связи между логикой норм и оценок. В этом значении данностью является не только наличие привязки санкций к нормам права, но и наличие привязки санкций вообще к любым социальным нормам. Именно поэтому верной представляется мысль В.И. Леушина о том, что санкции присущи и неправовым нормам [10, с. 9].

Однако в рассуждениях о правовых санкциях следует учитывать, что санкции – одна из форм государственного принуждения. В связи с этим не нужно смешивать два аспекта рассматриваемой проблемы. Первый из них – реализуемость нормы права. Здесь роль государственного принуждения может быть различной, и в значительном числе случаев реализация нормы может происходить без государственного принуждения. Второй – предусмотренность, т. е. само наличие санкции как одной из мер государственного принуждения, направленного (в совокупности с целым рядом иных мер) на обеспечение реализуемости правовых норм.

Мы полагаем, что в условиях наличия государства и права и отсутствия перспектив их скорого отмирания более правильна позиция В.И. Леушина и многих других ученых: санкция (причем именно в форме государственного принуждения) для правовой нормы обязательна, «без санкции норма не будет правовой, не будет иметь юридического характера» [10, с. 12].