ВУЗ: Не указан
Категория: Не указан
Дисциплина: Не указана
Добавлен: 23.08.2020
Просмотров: 1547
Скачиваний: 9
ЛИТЕРАТУРА
-
Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских предании и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов: В 3 т. М., 1865-1869.
-
Потебня А. А. I. О некоторых символах в славянской народной поэзии. II. О связи некоторых представлений в языке. III. О купальских огнях и сродных с ними представлениях. IV. О доле и сродных с нею существах.
Изд. 2-е. Харьков, 1914. -
Сахаров И. П. Сказания русского народа. Изд. 3-е. СПб.,
1841, 1849. -
Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и
XVII ст.: В 2 т. М., 1862-1915.
-
Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914.
6.Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси: В 2т. М., Харьков, 1913, 1916.
-
Зеленин Д. К. Избранные труды. Статьи по духовной культуре. М., 1994.
-
Пропп В. Я. Морфология сказки. Л., 1928.
-
Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки.
Л., 1946. -
Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. Лексические и фразеологические вопросы реконструкции текста. М., 1974.
-
Успенский Б. А. Филологические разыскания в области
славянских древностей: Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского. М., 1982.
12.Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981.
-
Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987.
-
Славянские древности. Этнолингвистический словарь:
В 5т. М., 1995. Т.1.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Изложенный выше по необходимости краткий очерк славянской мифологии может показаться сухим перечнем персонажей, почти никак не связанных друг с другом. Бессюжетность ее в данном случае есть не что иное, как стремление удержаться в рамках объективной научной истины, базирующейся на выверенных, зафиксированных в надежных письменных источниках сведениях. Можно лишь догадываться, что и на славянском Олимпе жизнь богов была столь же бурной и содержательной, как на греческом или индийском. Следы этой жизни обнаруживаются в произведениях фольклора, прежде всего сказках и былинах, в которых отражаются такие мифологические мотивы, как свой и чужой мир и контакты между ними, инцест, магия и колдовство, перевоплощение, сражение Добра и Зла, отражающее основной славянский миф, и др. В качестве примеров таких былин приведены тексты, в известной степени призванные дополнить представление о славянской мифологии.
Волх Всеславьевич
По саду, саду зеленому ходила, гуляла
Молода княжна Марфа Всеславьевна;
Она с каменю скочила на лютого на змея.
Обвивается лютый змей около чебота зелен сафьян,
Около чулочика шелкова, хоботом бьет
по белу стегну.
А втапоры княгиня понос понесла,
А понос понесла и дитя родила.
И на небе просветя светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Как бы молоды Волх Всеславьевич.
Подрожала сыра земля,
Стряслося славно царство Индейское,
А и синее море сколыбалося
Для-ради рожденья богатырского
Молода Волха Всеславьевича.
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам.
А и будет Волх в полтора часа,
Волх говорит, как гром гремит:
«А и гой еси, сударыня-матушка,
Молода Марфа Всеславьевна
А не пеленай во пелену червчатую,
А не пояси в поясья шелковые,
Пеленай меня, матушка,
В крепки латы булатные,
А на буйну голову клади злат шелом,
По праву руку палицу,
А и тяжку палицу свинцовую,
А весом та палица в триста пуд».
А и будет Волх семи годов,
Отдавала его матушка грамоте учиться, —
А грамота Волху в наук пошла;
Посадила его уж пером писать, —
Письмо ему в наук пошло.
А и будет Волх десяти годов,
Втапоры поучился Волх ко премудростям
А и первой мудрости учился —
Обвертываться ясным соколом;
Ко другой-то мудрости учился он, Волх, —
Обвертываться серым волком;
Ко третьей-то мудрости учился Волх —
Обвертываться гнедым туром золотые рога.
А и будет Волх во двенадцать лет
Стал себе Волх он дружину прибирать
Дружину прибирал в три годы,
Он набрал дружины себе семь тысячей;
Сам он, Волх, в пятнадцать лет,
И вся его дружина по пятнадцати лет.
Прошла та слава великая
Ко стольному городу Киеву
Индейский царь наряжается,
А хвалится, похваляется,
Хочет Киев-град за щитом весь взять,
А божьи церкви на дым спустить
И почестны монастыри разорить.
А втапоры Волх он догадлив был,
Со всею дружиною хороброю
Ко славному царству Индейскому
Тут же с ними во поход пошел.
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обвернется серым волком,
Бегал, скакал по темным по лесам
и по раменью, А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы — любимый кус,
Он зайцам, лисицам не брезгивал.
Волх поил, кормил дружину хоробрую,
Обувал, одевал добрых молодцов:
Носили они шубы соболиные,
Переменные шубы-то барсовые.
Дружина спит, так Волх не спит:
Он обернется ясным соколом,
Полетел он далече на сине море,
А бьет он гусей, белых лебедей,
А и серым малым уткам спуску нет.
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были ества переменные,
Переменные ества, сахарные.
А стал он, Волх, вражбу чинить:
«А и гой еси вы, удалы добры молодцы
Не много, не мало вас, семь тысячей,
А есть ли, братцы, у вас таков человек,
Кто бы обернулся гнедым туром,
А сбегал бы ко царству Индейскому,
Проведал бы про царство Индейское,
Про царя Салтыка Ставрульевича,
Про его буйну голову Батыевичу?»
Как бы лист со травою пристилается,
А вся его дружина приклоняется,
Отвечают ему удалы добры молодцы:
«Нету у нас такова молодца,
Опричь тебя, Волха Всеславьевича».
А тут таковой Всеславьевич,
Он обвернулся гнедым туром золотые рога,
Побежал он ко царству Индейскому,
Он первую скок за целу версту скочил,
А другой скок не могли найти;
Он обвернется ясным соколом,
Полетел он ко царству Индейскому.
И будет он во царстве Индейском,
И сел он на палаты белокаменны,
На те на палаты царские,
Ко тому царю Индейскому
И на то окошечко косящатое.
А и буйные ветры по насту тянут,
Царь со царицею в разговоры говорит.
Говорила царица Азвяковна,
Молода Елена Александровна:
«А и гой еси ты, славный Индейский царь!
Изволишь ты наряжаться на Русь воевать,
Про то не знаешь, не ведаешь, —
А и на небе просвети светел месяц,
А в Киеве родился могуч богатырь,
Тебе царю сопротивничек».
А втапоры Волх он догадлив был:
Сидючи на окошке косящатом,
Он те-то-де речи повыслушал,
Он обвернулся горносталем,
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем по высоким теремам,
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
У того ружья ведь у огненного
Кременья и шомполы повыдергал,
А все он в землю закапывал.
Обвернется Волх ясным соколом,
Звился он высоко по поднебесью,
Полетел он далече во чисто поле,
Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.
Дружина спит, так Волх не спит,
Разбудил он удалых добрых молодцов:
«Гой еси вы, дружина хоробрая!
Не время спать, пора вставать,
Пойдем мы ко царству Индейскому!»
И пришли они ко стене белокаменной.
Крепка стена белокаменна,
Вороты у города железные.
Крюки, засовы все медные,
Стоят караулы денны, нощны,
Стоит подворотня дорог рыбий зуб,
Мудрены вырезы вырезано,
А и только в вырезу мурашу пройти
И все молодцы закручинилися,
Закручинилися и запечалилися,
Говорят таково слово:
«Потерять будет головки напрасные,
А и как нам будет стена пройти?»
Молоды Волх он догадлив был,
Сам обвернулся мурашиком
И всех добрых молодцов мурашками,
Прошли они стену белокаменну,
И стали молодцы уж на другой стороне
В славном царстве Индейском,
Всех обвернул добрыми молодцами.
Со своею стали сбруею со ратною.
А всем молодцам он приказ отдает:
«Гои еси вы, дружина хоробрая!
Ходите по царству Индейскому,
Рубите старого, малого,
Не оставьте в царстве на семена,
Оставьте только вы по выбору.
Не много, не мало — семь тысячей
Душечки красны девицы».
А и ходит его дружина по царству Индейскому,
А и рубят старого, малого,
А и только оставляют по выбору
Душечки красны девицы.
А сам он, Волх, во палаты пошел,
Во те во палаты царские,
Ко тому царю ко Индейскому;
Двери были у палат железные,
Крюки, пробои по булату злачены.
Говорит тут Волх Всеславьевич:
«Хотя нога изломить, а двери выставить!»
Пнет ногой во двери железные,
Изломал все пробои булатные,
Он берет царя за белы руки,
А славного царя Индейского,
Салтыка Ставрульевича.
Говорит тут Волх таково слово:
«А и вас-то, царей, не бьют, не казнят!»
Ухватя его, ударил о кирпищатый пол,
Расшиб его в крохи..
И тут Волх сам царем насел,
Взявши царицу Азвяковну,
А и молоду Елену Александровну;
А и та его дружина хоробрые
И на тех на девицах переженилися.
А и молоды Волх тут царем насел,
А то стали люди посадские;
Он злата, серебра выкатил,
А и коней, коров табуном делил,
А на всякого брата по сту тысячей
(Печатается по тексту: Русские былины; В 2-х тт. М., 1958. Т. 1. С. 8-13)
Добрыня и Маринка
Как во стольном было городе во Киеве,
Был бы молодой Добрынюшка Микитинич.
Был охоч Добрыня за охотою гулять,
За своей охотой молодецкою,
Молодецкой охотой богатырскою.
Встает он по утрышку ранехонько,
Умывается он да белехонько,
Снаряжается он хорошохонько,
Убирал он своего добра коня
Во свое седелышко черкасское,
Взял с собой он тугой лук разрывчатый,
Да поехал добрый молодец во чисто поле гулять.
За своей охотой молодецкою,
Молодецкою охотой богатырскою.
И заехал в Маринкину улицу.
Как у душки у Маринки дочь Игнатьевны
На ей на косищатом окошечке
Сидело два сизыих два голубя.
А и душа Добрынюшка Микитинич
Натягивает тугой лук разрывчатый,
И накладывал он стрелочку каленую,
Спущает во сизыих во голубов.
Не летела стрелка каленая,
Не летела во сизыих во голубов,
А пролетела стрелка каленая
Ко душке ко Маринке во высок терем.
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Скоро он скочил да со добра коня,
Скоро он пошел да по переходам,
Поскорее того по новым сеням;
Буде во палате белокаменной,
Не крестит Добрыня лица бела своего,
И не молится Добрыня чудну образу,
Взял свою он стрелочку каленую.
Душка Маринка дочь Игнатьевна
Сама говорила таково слово:
«Аи же ты, Добрынюшка Микитинич!
Что ж ты богу да не молишься,
Со мною, Маринкою, челом не бьешь?»
Говорил Добрыня сын Микитинич:
«Ох ты, Маринка дочь Игнатьевна!
Ты была в городе жалищица,
Ты в городу кровопивчица,
Много извела ты бесповинных голов,
Меня хошь, Добрынюшку, ты извести.
Не твой е кус да не тебе е съесть,
Хоте буде съешь, да ты подавишься,
Хоте буде глонешь, заклекну'ться ти будет».
Взял он свою стрелку каленую,
Пошел со палаты белокаменной.
Душка Маринка дочь Игнатьевна
Брала ножище кинжаловое,
Подрезала следы-то Добрынины.
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Ездил он по далечу чисту полю.
Поехал он ко городу ко Киеву,
Стала тут Добрынюшку тоска ушибать,
Заехал во Маринкину во улицу,
Скоро он скочил до со добра' коня,
Поскорее того по переходам;
Будет во палате белокаменной,
Крест он кладет по-ученому,
Поклоны он ведет по-писаному,
Молится Добрыня, поклоняется
На все на четыре он на стороны,
А душе Маринке он в особину.
Душка Маринка дочь Игнатьевна
Груба сидит, с места не'стает
С места не стает, сама челом не бьет,
Сама говорила таково слово:
«Ну, когда Добрыня на своей воле гулял,
А нынече ты, Добрыня, на моих руках.
Захочу, Добрынюшку я обверну,
Обверну Добрыню я сорокою,
Обверну Добрыню я вороною,
Обверну Добрынюшку я свиньею,
Обверну Добрынюшку гнедым туром».
Она стала-то Добрынюшку обвертывать,
Обвернула-то Добрыню да сорокою,
Обвернула-то Добрыню да вороною,
Обвернула-то Добрынюшку да свиньею,
Обвернула Добрынюшку гнедым туром.
У ней было в поле тридевять туров,
Сбылся в поли тридесятый тур.
Рожки у тура да в золоте,
Ножки у тура да в серебре,
Шерсть на туру да рыта бархату.
Добрынина сестрица та родимая.
Ждет она братца да родимого,
Сама говорила таково слово:
«Никак это дело есть не плохо!»
Обвернулась сестрица та сорокою,
Полетела она во Маринкину во улицу,
К душке Маринке дочь Игнатьевне,
Села на косивчато окошечко,
Сама говорила таково слово:
«Ох ты Маринка дочь Игнатьевна!
Ты была во городе жалищица,
Ты в городу кровопивчица
Много извела ты бесповинных голов,
Моего хошь братца нынче извести.
Да не твой е кус, да не тебе е съесть,
Хоте буде съешь, да ты подавишься,
Хоте буде глонешь, заклекнуться ти будет.
Захочу — Маринку я обверну,
Обверну Маринку я сорокою,
Обверну Маринку я вороною,
Обверну Маринку я свиньею,
Спущу Маринку ту по Киеву гулять».
Аи душа Маринка дочь Игнатьевна
Давала-то ей заповедь великую
Отвернуть ей братца до по-старому,
Да по старому братца, по-прежнему.
Обвернулась Маринка сорокою,
Полетела в далече чисто поле,
Будет-то далече во чистом поли,
У тых у туриныих у пастырев,
Села к Добрынюшке Микитичу,
Села на плечко на правое,
Говорила она таково слово:
«Аи душа, Добрынюшка Микитинич!
А давай-ка ты мне заповедь великую,
Возьми ты Маринку мене за себе.
Отверну Добрыню я по-старому,
По-старому Добрынюшку, по-прежнему».
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Давал ей заповедь великую —
Взять Маринку ту он за себе.
Она стала-то Добрынюшку отвертывать,
Отвернула-то Добрыню да сорокою
Отвернула-то Добрыню до вороною,
Отвернула-то Добрынюшку да свиньею,
Отвернула-то Добрынюшку по-старому,
Да и по-старому Добрынюшку, по-прежнему.
Они пошли ко городу ко Киеву,
Они столы столовали, они пиры пировали.
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Взял Маринку за себе.
Пошли в теплую во ложию спать.
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Взял с собой саблю ту вострую,
Отрубил Маринкину буйную голову.
Аи душа Добрынюшка Микитинич
Стает он поутру ранешенько,
И умывается он белешенько,
Снаряжается он хорошохонько,
Сбирал он попов, протопопов всех,
Сам говорил таково слово:
«Вечор был Добрынюшка женат не холост,
Нынече Добрынюшка холост не женат,
Отрубил Маринкину буйну голову».
Собиралися попы, протопопы все,
Делали огни палящие,
Рыли Маринкино бело тело
На эти на огни на палящие.
Как у душки у Маринки дочь Игнатьевны
Во всяком суставе по змеенышу,
По змеенышу да и по гаденышу.
(Печатается по тексту: Русские былины: В 2-х тт. М., 1958. Т. 1. С. 64-68).
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ 5
ВВЕДЕНИЕ 6
Литература 18
ЧАСТЬ I
ГРЕЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ 19